Кровавый навет - Сандра Аса

монарха, также отклонил приглашение, отказались и другие особы, близкие к Алькасару. Членов же толедского трибунала следовало держать подальше, поскольку те могли попытаться присвоить себе заслуги инквизиции и испортить праздник. Перебрав все средства, они готовы были сдаться, как вдруг выяснилось, что слухи об этом громком деле дошли до брата Луиса де Альяги, главного инквизитора, и тот объявил о своем присутствии. Зрелище мгновенно оказалось на слуху, и знатные горожане, которые ранее не приняли приглашения, поспешили обеспечить себе места.

Дон Гаспар и комиссар не могли прийти в себя от радости. Благодаря их стараниям все явятся как миленькие, и, что еще приятнее, зловредные толедцы лопнут от зависти.

– Церемония должна быть как нельзя более торжественной, а значит, для аутодафе требуется как минимум дюжина обвиняемых, – распорядился дон Гаспар. – Нам следует произвести впечатление на его высокопреосвященство, двумя заключенными не обойтись, пусть даже они главари Секты.

– Я об этом позабочусь, – ответил комиссар. – Мы продемонстрируем Супреме плоды своих неустанных трудов, а заодно настоятельную необходимость учреждения в Мадриде трибунала, независимого от Толедо.

* * *

В субботу, двадцатого марта 1621 года, в преддверии намеченного на следующий день аутодафе, площадь Сан-Сальвадор была начищена до блеска, равно как и три находившихся на ней исторических здания – дворец Сиснерос в центре, два особняка Луханов с одной стороны от него, и дворец, некогда принадлежавший Хуану де Акунье, маркизу Вальесеррато, а после его смерти приобретенный городским советом, – с другой. Кроме того, площадь оцепил целый легион альгвасилов, которые наблюдали за всеми входами и выходами, препятствуя появлению вооруженных людей, экипажей и лошадей.

После нескольких дней напряженной работы плотники возвели настоящий колизей, состоявший из центральной сцены, двух боковых трибун и одной передней. Сцена была пристроена к задней части дворца Сиснерос, выходившей на площадь, потому что главный вход находился в противоположном крыле, смотревшем на улицу Сакраменто. Эта прямоугольная площадка производила зловещее впечатление. Посередине возвышались алтарь и огромное серебряное распятие, окруженное восемью белыми свечами. Два пустые подставки, по одной с каждой стороны, предназначались для Штандарта веры и Знамени зеленого креста, отличительных знаков инквизиции: процессия приносила то и другое под вечер, а ночью их охраняли часовые. Справа от алтаря был амвон, где зачитывались приговоры, а прямо напротив были установлены две деревянные клетки, внутри которых заключенным предстояло выслушать обвинительный или оправдательный вердикт.

Боковые трибуны состояли из шести рядов скамей, расположенных друг над другом, и лестницы. Площадка справа от сцены предназначалась для осуждающих, а площадка слева от нее – для осужденных. Они не различались по форме и размеру, но убранство ясно давало понять, кому предназначено быть карающим, а кому – покаранным.

Высокие белые восковые свечи, символ духовной чистоты, обрамляли площадку, предназначенную для судей. Над ней натянули синий балдахин, который защищал от ненастья и, что еще важнее, создавал образ чистого неба. Заднюю часть украшали тяжелые гобелены, пол и лестница были устланы красными коврами, а на жестких скамьях лежали подушки из золотой тафты. Сооружение венчало некое подобие председательской ложи, отведенной для главного инквизитора, – трон под темно-бордовым бархатным балдахином, снабженный мягким сиденьем, одеялом, подушечкой для ног и жаровней.

Трибуна для осужденных, выполненная без излишеств, не имела ни балдахина, ни гобеленов, ни ковров, ни тем более подушек, жаровен или одеял. Темное полотнище было натянуто лишь над нижней скамьей, предназначенной для священников, которые сопровождали заключенных. Мрачный вид злополучного помоста подчеркивался частоколом зеленых свечей, которые считались аллегорией надежды, но в действительности скорее предвещали ее конец.

Трибуна перед сценой была довольно просторной и тянулась до самого фонтана, прозванного Львиным по четырем львам, из пасти которых струилась вода. Там должны были размещаться, в строго иерархическом порядке, должностные лица и видные члены Священной канцелярии.

Аристократам предстояло наблюдать за происходящим с балконов двух особняков, принадлежавших Луханам, и дворца маркиза де Вальесеррато, восседая в удобных креслах, кутаясь в одеяла и даже лакомясь изысканными блюдами. Простолюдинам же отводилась остальная часть не слишком просторной площади, где, само собой, не было ни сидений, ни одеял. Раздачу съестного доверили коробейникам, и, конечно, это были не деликатесы, предназначенные для идальго, а простецкая стряпня, подходящая для обладателей невзыскательного вкуса. К тому же никто не собирался кормить бедноту бесплатно, как знать. Наоборот, еду в таких случаях продавали по завышенным ценам, обусловленным бешеным спросом.

С заходом солнца появилась процессия со Штандартом веры и Знаменем зеленого креста – колоссальным, в два человеческих роста, и скрытым под черным покрывалом; его несли восемь членов братства Святого Петра Мученика. На площади Сан-Сальвадор оба знамени водрузили на подставки, и доминиканцы приготовились отслужить молебен в их честь.

Затем состоялось шествие с Белым крестом, тоже циклопическим: ему предстояло стоять всю ночь возле приготовленного заранее костровища, расположенного позади Пуэрта-де-Алькала – в безлюдном, уединенном месте, вдали от городского центра.

Шествия завершились глубокой ночью, и в двух основных местах проведения церемонии наконец-то настал покой. Зеленый крест обступили монахи, затянувшие свои молитвы, Белый – стражники, которым было поручено охранять площадь.

Несколько часов спустя там все еще слышались церковные литании. Альгвасилы же больше не проявляли усердия: все они заснули и захрапели, и вокруг сложенного костра воцарилась тревожная тишина, нарушаемая только свистящим арпеджио уснувших стражей.

Площадь окутала непроглядная тьма. Небосвод казался безвидной пустыней, над которой не было ни луны, ни звезд, будто светила не пожелали освещать Мадрид в эту ночь. Тем не менее, несмотря на полное отсутствие небесного свечения, можно было различить очертания Белого креста, который, бросая вызов звездам, победно высился между хворостом и столбами, презрев тьму и установив свой закон.

Внезапно в сумерках что-то зашевелилось.

Две тени прокрались к сложенному костру, подняли кувшины и вылили воду на дрова, сложенные у подножия столбов. Затем отправились за новой порцией воды, вернулись и снова вылили ее на дрова. Так продолжалось до рассвета.

Когда костер превратился в настоящее болото, Алонсо осмотрел его с удовлетворенным видом. Если это мерзкое празднество совершается в честь его родителей, он постарается испортить удовольствие тем, кто его предвкушал. Да, ему не удалось спасти отца и мать от смерти, но, по крайней мере, он попытается сделать все возможное, чтобы облегчить их кончину.

– Надо бы поторопиться, приятель, – прошептал Хуан. – Небо светлеет, и мы должны убраться отсюда до того, как эти хряки проснутся.

Алонсо поднял к небу глаза, блестевшие от горя и бессилия, и обратился к Богу:

– Пусть моя мать склонилась перед вашим непостижимым замыслом, я этого не сделаю. Если такова ваша справедливость, я отрекаюсь от нее