Коммуналка - Валерий Георгиевич Шарапов

Никитин опустился в кресло, закрыл лицо руками.

— Я не могу, — выдохнул он. — Я больше не могу. Все плохо. С Варей… все плохо. Мы не разговариваем. Она думает… бог знает, что она думает. Эти нити расследования и нити моей семейной жизни… они сплелись в такой тугой, неразрешимый узел, что хочется просто взять и обрубить все разом. Меня все там ненавидят. Какой нормальный кладовщик будет так допытываться, совать нос в чужие дела? Я провалил дело. Отзовите меня, товарищ полковник. Я не справляюсь.

Пинчук встал, обошел стол, налил в два граненых стакана из пузатого графина коньяк. Протянул один Никитину:

— Пей.

Никитин выпил залпом. Огненная волна обожгла горло, но не принесла облегчения.

— Успокойся, Аркадий, — сказал полковник, садясь в кресло напротив. Он говорил теперь не как начальник, а как старший товарищ, как друг. — Ты думаешь, первая группа не потянула, потому что они дураки? Нет. Потому что это гнилое место. Они приехали, всех допросили, и что? Стена молчания. Все хранили молчание. А ты… ты за несколько дней узнал больше, чем целая группа оперов. Ты растормошил этот муравейник. Да, пока это тупик — с витаминами. Но ты узнал про воровство, про толкучку, ты заставил их говорить! То, что ты несколько дней жил среди них как обычный человек, — это уже огромная победа.

Он наклонился, заглянул Никитину в глаза.

— А насчет Вари… Думаешь, я не понимаю? Думаешь, у меня так не было? Было, и похуже. Ты ее своди куда-нибудь. Порадуй. Купи цветы, духи, в театр пригласи. Женщине что нужно? Внимание.

Пинчук встал, подошел к сейфу, достал два билета на красной гербовой бумаге.

— Вот. Держи. На торжественный концерт, посвященный тридцать третьей годовщине Великой Октябрьской Социалистической Революции. Большой театр. Правительственная ложа. Сводишь Варвару. Пусть на людей посмотрит, себя покажет.

Он положил билеты на стол перед Никитиным.

— Все у тебя получится, Никитин. Возвращайся в свою коммуналку. И помни: ты не кладовщик, который что-то ищет. Ты — возмездие, которое уже пришло. И они это чувствуют. Я верю в тебя.

Никитин машинально взял билеты, поднес их к глазам. Затем встал, неуверенно шагнул к двери.

— Настоящая работа начнется после того, как ты раскроешь все карты перед ними, — добавил Пинчук. — Для твоих соседей это станет громом среди ясного неба. И тогда ты поймешь, что мы не зря весь этот спектакль затеяли.

Глава 20

Фенита ля комедия

Варя сидела на кровати, отвернувшись к стене, и молча штопала Машенькино платьице. Каждый стежок был укором. Никитин подошел к ней, присел рядом, чувствуя себя виноватым и неловким, как нашкодивший школьник. Он молча протянул ей два билета на плотной красной бумаге с золотым тиснением.

— В Большой, — сказал он тихо. — На торжественный концерт.

Варя мельком взглянула на билеты, на герб, на строгие буквы, и снова опустила глаза на неровные стежки.

— Мне даже надеть нечего, — бросила она, не поднимая головы. В голосе не было каприза, только горькая, уставшая констатация факта.

Это тихое женское отчаяние ударило Никитина сильнее пощечины. Пальто, которое он в припадке слепой ревности швырнул в комнату Осокина, по-прежнему стояло между ними невидимой стеной.

— Я поговорю с ним. Он принесет тебе чемодан модных тряпок, — пообещал Никитин. И, помолчав, добавил, глядя на склоненную голову жены, на милую, родную линию шеи: — Варя… Сегодня пришло время снять маски. Всем. Готовься к неожиданностям.

Она вздрогнула, медленно подняла на него глаза. В них все еще стояла обида, но к ней примешивалось что-то еще — тревога и вопрос. Аркадий лишь кивнул в ответ.

* * *

Через час кухня изменилась до неузнаваемости. В центре стояли два сдвинутых колченогих стола. На газетах, как на параде, выстроились нарезанная кольцами «Докторская» колбаса, горка квашеной капусты, украшенная кружочками лука, соленые огурцы и помидоры из банки, черный хлеб, сало, картошка в мундире и командующий парадом — бутылка «Столичной». Никитин обошел все комнаты, приглашая соседей отметить первую неделю его счастливой жизни в дружном коллективе. Жильцы выходили с опаской и недоумением. Вчерашний скандал в семье Никитиных, жесткий разговор с Осокиным, осколки посуды в коридоре — и вдруг такое хлебосольство. Это было странно. Но запах еды и предвкушение застолья сделали свое дело.

Первым, хромая и поедая Никитина ненавидящим взглядом, пришел Осокин. Это был подходящий момент, и Никитин не преминул им воспользоваться. Он взял Осокина под локоть, подвел к окну и миролюбиво шепнул:

— Слушай, насчет пальтишка я передумал. Мы его берем. И подбери для Вари еще чего-нибудь модного. Сделаешь?

Осокин дернул рукой, высвобождаясь от хватки Никитина, криво ухмыльнулся и, смакуя свое превосходство, процедил:

— Эээ, приятель. Дорога ложка к обеду. Вчера отказался, а сегодня это все будет уже вдвое дороже.

Никитин смиренно пожал плечами, мол, дороже, так дороже, ничего не поделаешь, и в эту минуту, постоянно оглядываясь, в кухню проскользнула Сима. По случаю торжества она была не в своей вечной серой кофте, а в платье — скромном, ситцевом, но удачно подчеркивающем неплохую фигуру. Она держалась настороженно, пытаясь предугадать, что сейчас произойдет. С видом римского патриция, которого пригласили на пирушку к плебеям, явился Борис Ефимович Коркин. Он принес с собой бутылку портвейна, поставил ее на стол и сел с таким достоинством, будто делал всем великое одолжение. Мать Петьки испуганно заглянула на кухню, но, увидев собрание, тут же юркнула обратно и заперлась у себя.

Следом за дядей Борей с достоинством и неспешностью вошла Капитолина. На ее плечах колыхался шелковый японский халат с тускло поблескивающими вышитыми драконами. В тонких пальцах она держала длинный мундштук с дымящейся папиросой. Окинув собравшихся чуть прищуренным, надменным взглядом, в котором не было любопытства, а лишь вековая усталость, она бесшумно присела на табурет поодаль, словно не желая смешиваться с остальными. В каждом ее движении сквозила привычка владеть пространством, которое теперь ей не принадлежало.

Почти сразу за ней, суетливо и тихо, юркнула Клавдия, старшая по квартире. В отличие от Капитолины, на ней был простой ситцевый халат в мелкий цветочек. Ее лицо выражало смесь деятельного беспокойства и плохо скрываемого интереса. Она не села, а осталась стоять у дверного косяка, нервно сцепив руки на груди. Ей, как блюстителю не совсем понятного порядка, было положено знать обо всем, но каждое неожиданное событие лишь добавляло тревоги в ее и без того беспокойные глаза.

Последним