Коммуналка - Валерий Георгиевич Шарапов

Она говорила быстро, взахлеб, делясь радостью, которая переполняла ее.

— Валик так ухаживал за нами… Осокин. В антракте принес шампанского. Очень галантный. Проводил нас прямо до подъезда…

Имя «Осокин», произнесенное ее веселым, беспечным голосом, почему-то царапнуло слух. Сон как рукой сняло. В груди появилось тягучее, неприятное ощущение, которому он не мог найти названия.

— Пойду покурю, — буркнул он, высвобождаясь из ее объятий.

Варя что-то сонно пробормотала ему вслед, уже проваливаясь в сон.

В общем коридоре, тускло освещенном единственной лампочкой, было тихо. Чужие запахи — кислой капусты, старой мебели, нафталина — висели в неподвижном воздухе. Никитин на цыпочках двинулся к кухне и тут боковым зрением уловил какое-то движение у вешалки в прихожей. Что-то неуловимо сместилось во мраке, где висели тяжелые зимние пальто и шубы.

Он замер, превратившись в слух. Шагнул беззвучно, как по старой привычке, протянул руку в глубь колючего, пахнущего мехом и пылью вороха одежды. Пальцы наткнулись на что-то теплое и коснулись жестких, вихрастых волос. Петька.

Никитин аккуратно, чтобы не спугнуть, вытянул мальчишку из его укрытия. Тот стоял, втянув голову в плечи, и смотрел куда-то в пол. Никитин присел перед ним на корточки, стараясь, чтобы его голос звучал как можно мягче:

— Ну что, полуночник? Высмотрел что-нибудь интересное?

Петька вскинул на него испуганные, блестящие в полумраке глаза. Губы его дрогнули, и он выпалил на одном дыхании, будто боялся, что его прервут:

— Они целовались!

И, не сказав больше ни слова, шмыгнул в свою приоткрытую дверь. Клацнула щеколда.

Никитин остался сидеть на корточках в пустой прихожей. Он не стал ломать голову, кто именно были эти «они». Ответ казался очевидным и ненужным. Но в голове назойливой мухой теперь крутилось Варино веселое «Валик так ухаживал…», и имя это — Осокин — вдруг приобрело скользкий, неприятный оттенок.

Он дошел до кухни, чиркнул спичкой, прикурил папиросу. Горький дым наполнил легкие. За черным квадратом окна спал город.

Тревожный привкус, впрочем, никуда не исчез и остался в мыслях, когда папироса уже истлела, обжигая пальцы. Никитин отгонял дурные мысли, пытался убедить себя, что все это глупости, мальчишество, ребячество. Но мысли эти, черные, липкие, как смола, оказались сильнее его. Они заполняли кухню, теснились в голове, шептали гадости, рисовали картины одна другой неприятнее. И в какой-то момент Аркадий понял, что больше не хозяин себе. Ярость, холодная и острая, как финский нож, поднялась из самой глубины души.

Швырнув окурок в форточку, Никитин решительно пошел по коридору. Он не шел — он несся на волне собственного гнева. Дверь в комнату Осокина он не открыл, а толкнул так, что она ударилась о стену.

Осокин, спавший на койке у окна, не сразу понял, что происходит. Сильная рука схватила его за рубаху на груди и одним мощным рывком выдернула из-под одеяла. Он дернулся, открыл рот для крика, но широкая, твердая ладонь Никитина тут же зажала ему рот.

— Тс-с-с… — зашипел Никитин ему в самое ухо. — Откуда билеты, сволочь? На Утесова. Колись, где украл?

Осокин замычал, попытался вырваться, но хватка Никитина была как стальные тиски. Он прижал щеголя щекой к холодному, запотевшему стеклу.

— Будешь врать — твоей башкой это стекло выдавлю, понял? — пообещал Никитин тихим, полным неминуемой угрозы голосом.

И его шепот был страшнее любого злобного крика. Осокин поверил Никитину. Он обмяк, затрясся от страха и забормотал прямо в ладонь Никитина, сбивчиво путая слова. Ничего он не крал, у него билетерша знакомая в кассе сидит, она ему часть билетов отдает, а он их на толкучке продает, а навар потом делят…

— И что ты еще на толкучке продаешь? — не отпуская, допытывался Никитин. — Какие вещи воруешь? Почему Сима говорит, что ты чужое берешь?

— Да врет она все, стерва завистливая! — засипел Осокин, неумело и суетливо оправдываясь. — Ничего я не ворую! Так, по мелочи… Что подвернулось… Кто не без греха…

Было ясно, что он врет, извивается, как уж на сковородке, но волна слепого гнева, захлестнувшая Никитина, начала стремительно спадать. Он вдруг почувствовал себя глупо, ослабил хватку. Осокин сполз по окну под подоконник, потирая шею и испуганно косясь на Никитина.

Никитин развернулся, чтобы уйти. Вся эта сцена теперь казалась ему унизительной и бессмысленной. Но у самой двери он не сдержался и высказал то, что было истинной причиной его злости.

— Варю не обязательно было провожать. Тебя никто об этом не просил, — буркнул он, не оборачиваясь. — И без твоих дурацких услуг обошлась бы. И без шампанского тоже.

Осокин, с трудом приходя в себя и потирая подбородок, криво усмехнулся.

— Усек. Выводы сделал, — ответил он неожиданно трезво и даже с какой-то издевкой. — Вот только молодой и красивой жене не стоит позволять так поздно одной шастать. Ты, видать, не в курсе местных раскладов. Тут по подворотням столько шпаны и уркаганов крутится, что обидеть одинокую женщину — как два пальца… Мог бы и сам встретить.

Никитин замер у двери. Он хотел что-то крикнуть в ответ, огрызнуться, но не смог. Потому что Осокин был прав. До тошноты, до боли прав. И слов в свое оправдание не нашлось. Аркадий просто молча вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Варя уже крепко спала, когда он вернулся. Она дышала ровно и умиротворенно, разметав по подушке волосы. Он лег на самый краешек кровати, стараясь не прикасаться к жене.

Глава 17

Самое хрупкое

Осенний бульвар встретил их бурым ковром опавших листьев, сырым ветром и запахом дождя, который вот-вот хлынет. У пивной бочки, прямо под голыми ветвями, у высокого деревянного столика стояли двое мужчин с кружками темного пива. Никитин и военком Василий Семенов — друзья еще с довоенных времен, когда оба были молоды, веселы и верили, что впереди у них длинная, простая жизнь.

Семенов отпил пива, вытер пену с усов и покачал головой.

— Поднял я все дела, Аркадий, как ты просил. Всех ветеранов, что в твоем доме прописаны, по архивам прогнал. — Он помолчал, разглядывая пену. — Нет там твоего Бориса Ефимовича Коркина. Ни в одном списке. Ни по ранению, ни по демобилизации. Нигде.

Никитин кивнул, не удивляясь.

— Я ждал от тебя такого ответа, Вася. Он когда про армию говорит, то как слепой про цвета. Ни званий, ни устава, ни специфики не чувствует. Путается в элементарных вещах.

— Но человек комнату