Марионетка - Николай Владимирович Андреев

– Я говорю, помню!

– Это хорошо, – удовлетворенно прохрипел Муса. – Как твое здоровье? Не болеешь?

– Спасибо, нет.

– Ну и хорошо.

В разговоре возникла небольшая пауза. Романов молчал, ожидая, что скажет Муса, а сам Муса, казалось, о чем-то напряженно размышлял.

– Ты не болей, – внезапно произнес он. – Знаешь, лекарства сейчас дорогие, в больницах очереди. Умрешь, кто сына женить будет?

– Откуда вы знаете про моего сына? – забеспокоился Романов.

– Ну, – засмеялся Муса, – я о своих должниках всё знаю. И всё помню. Я, например, знаю, что ты не из тех, кто из-за тридцати тысяч долларов даст перерезать себе глотку, и помню, что до расчета осталось два дня… Алло, Василий, ты слышишь меня?

– Слышу.

Муса закашлял в трубку.

– Ну и хорошо, что слышишь, хорошо… А то я подумал, может, заболел человек, помощь нужна. Дай, думаю, позвоню, напомню о себе.

– Спасибо.

– Это тебе спасибо, что не забываешь! – как показалось Романову, ехидно произнес Муса. Еще раз прокашлялся и, не попрощавшись, прервал связь.

Романов несколько секунд подержал в руках пикающую трубку, затем со злостью швырнул ее себе под ноги.

– Мразь! – выругался он сквозь зубы.

Какое-то время, еле сдерживая гнев, он сидел на диване, а потом, пытаясь успокоиться, сделал два глубоких вдоха.

«Так, на чем я остановился? – Романов усилием воли попытался сосредоточиться на мыслях о рассказе. – На том, что Каюмова – подруга этого придурка Головина – предложила Матвееву кассету, на которой…»

Романов сорвался с кресла и заметался по комнате.

– Ну какая же все-таки, скажите, мразь, а! Сыном угрожать! Всё, говорит, знаю и за тридцать тысяч глотку перережу! Я сам тебе перережу, сволочь!

Романов вбежал в ванную. Подставил голову под струю холодной воды и принялся изрыгать из себя страшные проклятья в адрес Мусы. Затем, быстро причесавшись, вернулся в кресло.

«Все, хватит ныть! – приказал себе. – Надо что-то предпринимать. Раз проблема просто так не решается, значит, самое время браться за ее решение самому. – Забарабанив пальцами по подлокотнику, Романов с надеждой посмотрел в потолок. – Так, что я могу сделать?» – подумал он и вслух сам себе ответил:

– Я многое чего могу, если захочу! Могу, например, заявить в милицию.

Романов задумался над этой мыслью. Однако, вспомнив совет Малявина и эпизод с инспектором ГИБДД, с сомнением покачал головой.

– А могу и не заявить… Могу найти деньги, – произнес он и тут же про себя добавил: «А могу и не найти».

– Могу убить Мусу…

«А могу лишиться сына».

Романов содрогнулся от этой мысли. Отгоняя ее от себя, тряхнул головой и, согнувшись в кресле, принялся размышлять дальше.

«Лучше было бы, конечно, никого не убивать, а найти деньги… Хотя замочить эту мразь тоже было бы неплохо. Но главное сейчас, как правильно заметил Малявин, уладить конфликт. А значит, надо искать тридцать тысяч… Надо что-то продавать».

Романов разогнулся. Откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

«Итак, что у нас есть в загашнике, – подумал он, мысленно представляя себе вещи, о которых пойдет речь. – Далеко не новая машина „Дэу Нексия“, стоимостью тысячи в полторы-две, гараж, примерно по такой же цене, четырехкомнатная квартира, которую я ни при каких обстоятельствах продавать не стану, и… и… и, пожалуй что, всё».

Романов открыл глаза и пристальным взглядом обвел комнату.

«Негусто, – оценил свою обстановку. – Мебель, телевизор, видеомагнитофон, музыкальный центр…»

– Стоп! – скомандовал себе.

Переведя взгляд назад, на видеомагнитофон, он ахнул.

– Вот где я возьму тридцать тысяч!

Не отрывая взгляда от заинтересовавшего его предмета, он медленно встал. Прошел к журнальному столику, схватил телефонный справочник и принялся лихорадочно листать.

– Кашфуллин, Кашфуллина, – нетерпеливо шептал он, водя пальцем по списку абонентов, – Кащеев, снова Кащеев… ага, вот, нашел… Каюмова И.А.

Романов бросился к телефону.

«Говорят, всем нужна кассета Головина. Вот ее я и продам. Лишь бы только Каюмова не обманула! Лишь бы не подвела!»

Каюмова не подвела. Едва зашла речь о кассете, как она тотчас с готовностью согласилась отдать ее по первому требованию.

Глянув на часы, Романов потребовал отдать кассету завтра.

– Хорошо, – ответила Каюмова. – Жду вас завтра в полдень.

Она сообщила ему свой адрес. Коротко попрощалась и повесила трубку.

Романов облегченно выдохнул. Задумчиво насвистывая веселую песенку про грустного козленочка, он не спеша прошелся по комнате, потом еще раз мельком глянул на часы, зевнул и решил идти спать.

Войдя в темную спальню, он по привычке зажмурил глаза. Включил свет и, быстро посмотрев в окно, представил себе двух одиноких неприкаянных путников, бредущих в глухой ночи. Путники в его воображении, спотыкаясь, тащились из последних сил по бездорожью и с завистью смотрели на освещенный яркими огнями дом, в котором жил Романов. Потом они горько заплакали. Закрыв головы ладонями, путники не по-русски жаловались на судьбу, а когда, выплакавшись, опустили руки, Романов узнал в них Мусу со своим младшим товарищем.

Романов удовлетворенно хмыкнул. Сладко потянулся и с довольным видом принялся разбирать постель.

1 мая

Ирина Каюмова оказалась невысокой худенькой женщиной лет тридцати. Любезно пригласив Романова войти в дом, она, после длительных уговоров, заставила его в честь праздника выпить рюмку коньяка. Усадила за стол и, налив чашку чая, принялась вспоминать о Юре Головине. О том, каким он был замечательным человеком: добрым, заботливым, работящим, какие он ей делал подарки и какие мог бы сделать еще, если б не погиб. Иногда, для того чтобы выразить свои чувства, ей не хватало слов, и тогда, жалобно улыбаясь, она из-под век виновато смотрела на Романова, как бы предлагая всё остальное домыслить самому.

– Ведь вы меня понимаете? – спрашивала она его после каждого незаконченного предложения.

– Понимаю, – отвечал Романов и после каждого ответа опускал глаза.

Слушая Ирину, Романов долгое время не мог понять, кого ему напоминает нарисованный ею портрет кроткого, безответного человека, каким, по ее мнению, являлся судимый за хулиганство Головин. Напрягая память, он перебрал в памяти всех, кто хоть немного подходил под эту категорию людей, пока, наконец, не сообразил, что, рисуя, со слов Каюмовой, в своем воображении образ Головина, он незаметно для себя самого создал портрет гоголевского Акакия Акакиевича Башмачкина.

Представив себе вечного титулярного советника в роли водителя и одновременно охранника криминального авторитета, Романов чуть не прыснул со смеху. Еле сдержавшись, опустил голову, а затем, нарочито нахмурив брови, спросил: знает ли она, чем занимался Юрий.

– Конечно, – уверенно ответила Каюмова. – Он работал шофером в гараже. Возил на «Мерседесе» какого-то очень большого начальника.

– Какого?

Ирина пожала плечами.

– Не знаю. Юра что-то говорил об этом, но я, к своему