Что скрывает прилив? - Мария Орунья

class="p1">– Сеньор Пабло Рамос желает, чтобы Федерация обеспечила ему рабочее место по его мерке и поближе к мамочке с папочкой, – преувеличенно официальным тоном произнесла она и тут же вернулась к обычной язвительности: – Знаешь, а я вот затребую себе офис на Карибах. Как тебе такое?

– Ты несправедлива, Юдит, – сказал он, задетый за живое. – Я просто хочу видеть немного больше поддержки.

– Ах, ты поддержку хочешь видеть? Ясное дело. Все на свете чего-то хотят. Быть счастливым, всегда быть на гребне волны, еще что? И все просят, просят, просят, а сами ничего не делают. Пусть им все принесут готовенькое, да?

– Я не…

– Ну конечно, ты не из таких. Тебе не просить надо, тебе играть надо. У тебя на выбор сто семьдесят с лишним турниров в сезоне. Чего ты ждешь? Участвуй, тренируйся, рви себе душу, черт возьми. У тебя Паралимпийские игры, чемпионат мира, четыре открытых турнира, но нет, ты мне будешь лезть в яичники со своим Сантандером.

Тут ее суровый взгляд смягчился – вероятно, она поняла, что обезоружила противника и разнесла в пух и прах все его доводы.

– Ладно тебе, Пабло. Ну что ты тут расклеился? Ты же, что называется, едва попал в эти джунгли, а уже хочешь индивидуальное сафари.

Она склонилась к его коляске, демонстрируя глубокое декольте.

– Не сердись на меня, Паблито. Такой красивый парень… – добавила она, придвигая лицо к губам Пабло, который смотрел на нее с отвращением. – Мне сказали, у тебя спинной мозг местами уцелел. Это правда, что там внизу у тебя кое-что еще работает?

Он с изумлением и омерзением отшатнулся, быстро развернул коляску и поехал прочь из комнаты. Гадая, сколько правды было в словах этой ужасной женщины, Пабло услышал, как у него за спиной захлопнулась дверь, приглушив ее хохот.

5

Я считаю убийство неотвратимой необходимостью в том мире, в котором мы живем, – гнусном, сентиментальном мире господства толпы, мире дешевых газетенок и еще более дешевых умишек, где каждый идиот имеет слово, где стерпят любую глупость, где вымирают искусства, а награда интеллекта – презрение. <…> Каждый мертвый дурак – это прогресс, и плевать на гуманность, добродетель, милосердие и христианскую терпимость[7].

Эдмунд Криспин, “Дело о золотой мушке” (1944)

Иногда перед лицом несчастья мы демонстрируем такие героические стоицизм и умеренность, что кажется даже, будто они присущи нашей натуре изначально. Однако, и даже вопреки нашему сопротивлению, кто из нас хоть раз не ломался? Порой трещина, раскалывающая льдину, сперва кажется крошечной и совсем незначительной, мелочью жизни, которую просто надо перетерпеть, потому что так устроен мир. Но барометр души неустойчив и капризен. Сегодня мы способны решительно вынести большую катастрофу, а завтра сдаемся перед ерундой.

Когда теряешь человека, которого даже не успел узнать, можно ли сломаться? Будет ли это жалкой слабостью или признаком того, что в твоей жизни накопилось чересчур много печали? Ребенку Валентины было едва восемнадцать недель, когда остановилось его сердце, а с ним и ее мечты о будущем. Как жестоко и бесчеловечно прозвучали для нее слова, что его нельзя похоронить, поскольку плод на такой стадии развития относится к “биологическим отходам”. Так что не было ни похорон, ни кремации, а вскрытие, поскольку он не достиг двадцати семи недель, по документам значилось как обычная биопсия. Однако для нее этот крошечный малыш уже был очаровательным мальчиком с голубыми глазами и темными волосами, как у папы, – мальчиком, который в ее воображении тянулся за шоколадкой, мальчиком, из-за которого она тащила на пляж целую кучу ненужных вещей, мальчиком, которому она рассказывала сказки на ночь.

Самое удивительное, что она никогда не думала о том, чтобы завести детей. Она просто поддалась энтузиазму и уверенности Оливера. Перестала пытаться все контролировать. В один из перерывов в приеме противозачаточных они были менее осторожны, чем обычно, и это случилось: крохотный кусочек счастья у нее в животе, маленькое чудо, сотворенное ими обоими. Когда они узнали новость, радость Оливера была такой солнечной, такой заразительной, что Валентина поняла, насколько он хочет семью. Оливер со своими неизменными шутками, со своим английским юмором, который то проявлялся, то исчезал, так что Валентина не всегда понимала, серьезно он говорит или нет. Но беременность показала ей, до какой степени жених сдерживал при ней свои чувства. Да, Оливер любил ее и всем сердцем желал и того ребенка, и всех будущих детей.

Но теперь она ничего этого не может ему дать. Их первое дитя погибло, причем по ее вине. Ее истерзанное чрево вряд ли позволит снова зачать, и это было самым страшным приговором, который лишал всякой надежды.

Когда умирает близкий человек, нас захлестывает не только печаль. Нашим спутником становится чувство безнадежности, потому что мы понимаем, что уже ничего не вернуть. Не найдется больше ни слова, ни знака, которые могли бы изменить судьбу того, кто ушел. Может быть, поэтому, даже если с конкретным человеком нас ничто не связывало, мы обычно говорим о покойном с осторожным и сдержанным уважением.

Маргарита Родригес встретила их, подавляя рыдания, и Валентина задумалась, настоящая ли это боль или только игра на публику – преувеличенная скорбь, последствие нервного перенапряжения. Они поднесли секретарше стакан воды, как будто вода могла заглушить ее скорбь по Юдит Помбо.

Маргарита показала Валентине и Ривейро кабинет Юдит – безликий и какой-то необжитой. Если судья Мартин и дальше будет требовать максимальной эффективности, то и сюда, и в кабинет Юдит в ее компании “Смарт” уже скоро пожалуют криминалисты.

Наконец Маргарита отвела Валентину Редондо и Хакобо Ривейро в просторную приватную гостиную спортклуба, сейчас пустовавшую. Несмотря на огромную площадь, гостиная была уютной. Декоративные балки на потолке, напоминающие о старинных английских или средневековых постройках, паркетные полы, фортепиано в углу, приглушенные цвета… Все тут настраивало на умиротворяющий лад. Они сели на зеленые диваны по бокам от французского камина, установленного в центре гостиной на невысоком, но широком прямоугольном подиуме.

– Значит, – уточнила Валентина, когда Маргарита заново пересказала им случившееся накануне, – вы вчера вечером не заметили в сеньоре Помбо ничего странного или необычного.

– Странного? Да нет… Она вела себя как всегда. Выглядела немного усталой, как я и сказала. Я уже объяснила, что она меня отчитала, как только поднялась на борт. Наверное, это слышали все. Честно говоря, сама не знаю, как меня угораздило так перепутать. На “Хиральде” нужно было подать только коктейль, понимаете? А ужин уже тут, в клубе. Но мне столько всего надо было организовать, столько проконтролировать, пока она в отъезде…

– Вижу, у вас было много работы.

– О, у меня всегда так. Понимаете, здесь ведь не только в теннис играют. Нужно заниматься и спортивным залом, и праздниками, и чемпионатами по хоккею, по боулингу, бассейном… А еще занятия для детей и подростков, разумеется. У нас даже собственный хор есть, вы знаете? И театр, и летние курсы, которыми как раз надо сейчас заняться, потому что вот-вот откроется сезон.

Она вздохнула, приложила ладони к пухлым щекам, всем видом показывая, что голова у нее кругом.

– Похоже, скучать вам некогда.

– Да я бы с радостью поскучала! А летом еще и свадьбы, наш клуб ими знаменит, – прибавила она с явной гордостью.