Другая сторона стены - Надежда Черкасская

есть, кожами, салом, стеарином, маслом, были тут свечные заводы, стеклодувные мастерские и всё такое прочее, позднее появились пароходовладельцы. Торговали, кстати, и чаем, что было занятием опасным – по сибирским дорогам промышляли чаерезы – разбойники, которые грабили чайные обозы. Но все-таки чай довольно долгое время был напитком для богатых, поэтому сами понимаете.

Вот здесь на карте видно тракт, но в середине XVIII века его перенесли южнее и поэтому город – а раньше он назывался Пореченском – утратил свое значение во многих смыслах – в административном, почтовом и даже торговом. Но торговля все равно шла хорошо. Дорога от Тобольска сюда в середине XIX века была всё еще плохая. Люди тут жили совершенно разные: от чиновников-дворян до всяких разных ссыльных, от инородцев до мещан, в общем, публика пестренькая. В ту пору здесь господствовал управляющий города – земский начальник, имелось некое подобие высшего света, правда, совершенно своеобразное. Была здесь, кстати, даже женская школа и винокуренный завод. Особенно нежные – разные малокровные и чахоточные – выбирались на юг нынешней области, в степи – на кумыс.

Но если говорить о более поздних годах, вообще-то, есть тут пара страшных историй – думаю, вам понравится. После революции в доме исправника сначала сделали какой-то склад. Потом, правда, белые пришли, штаб сделали. И тут, прямо, где мы с вами сидим, тоже офицеры жили. Через полтора года пришли красные – и в доме исправника снова склад. Потом пытались организовать то ли музей научного атеизма, то ли что-то вроде того, но не так и не смогли, и вот почему.

Местные старушки – а тут есть девяностолетние – мне в прошлом году рассказали, что когда одна комиссарша, приехала сюда этот музей атеизма открывать, случилась вот какая история… В общем, для музея из местной церкви – ее нет уже давно, потому что потом ее сожгли – комиссары привезли сюда иконы, хоругви, ну и все такое прочее, что они хотели в качестве экспонатов выставить с подписями вроде «предметы буржуазного религиозного культа» и тому подобное. Говорят, перед этим даже пытались открыть ковчег с частицей мощей какого-то местночтимого святого, но что-то там не так пошло – то ли комиссар все же оказался богобоязненным, то ли местные жители заступились, но, в общем, иконы они забрали, а святого – не смогли.

Потом всё сюда свезли – то есть, в дом исправника, прямо в холл, в котором мы сегодня были. Среди всех этих православных вещей и огромное католическое распятие оказалось – скорее всего, от ссыльных поляков – они здесь на житье были, и некоторые пятистенки от дома Кологривовых не так далеко стояли, судя по старым записям и ведомостям. Некоторые их дома были за лесом и небольшим круглым озером. Так вот, о распятии. Разницы, в общем-то, для христианина особой быть не должно – и там, и там Иисус, но у всех есть свои каноны изображения – словом, распятие было медным и тяжелым. Решили его повесить на стену и втолковывать крестьянам, что то, во что они верили веками – чушь, а верить теперь надо в то, что Ленин всегда будет жить.

И вот, в тот день, когда музей открывали, явилась комиссарша. Все было при ней: кепка набекрень, кожаная куртка, наган, красный бант, сигарета, – знаете, как с картинки. Среди экспонатов обнаружились и католические фигурки святых – думаю, что они, как и распятие, остались от ссыльных поляков. Старушки вспоминают рушники и иконы, украшенные бумажными цветами – это, наверное, униаты – грекокатолики, то есть.

Так вот, комиссарша пришла, толпа перед ней стоит: дети, женщины, старики, в основном. Что им там было делать? Не до этого им было. А комиссарша начала рассказывать, для чего им музей, конечно, всё приправляла лозунгами, до православных икон даже не дошла – сразу с католических святых начала. Назвала верующих идолопоклонниками, а потом остановилась и говорит:

– А знаете ли вы, как католики-паписты польские называют своего бога? «Пан Бог»! – и вдруг закатилась от смеха. Наверное, капитализм углядела в этом. И в тот момент, когда она смеяться начала, то самое медное распятие от стены отделилось и прямо на ее голову упало. Она даже крикнуть не успела. Кепка от удара не спасла – раскроило прямо надвое. Пятно с пола потом долго отмывали. С тех пор многие думают, что бродит ее призрак по дому, хотя и не имеет отношения к его владельцам Кологривовым совершенно никакого».

Курабье застряло в горле и, очевидно, решило остаться там насовсем. Все молчали, хотя, не думаю, что это была самая страшная история, которую мы слышали.

– Приятного аппетита, – выдавил Дима, обращаясь не к кому-то, а просто в воздух. Мне стало не по себе.

– А где именно на нее упал крест, можешь сказать? – осторожно спросила Ира, – я хочу убедиться, что сегодня на том месте я не стояла и знать, что его нужно обходить стороной за тридевять земель.

– Боюсь, нет, – Паша, кажется, был доволен произведенным эффектом, – но ты можешь просто не подходить к стенам, – он засмеялся, а Ира, театрально посмотрев на меня, изрекла:

– Кажется, это ты первая с ним познакомилась? И где ты находишь таких людей? Дима, ну ты хоть что-нибудь скажи!

– Я домой, – все так же, смотря в никуда, заявил Дима. Потом пару секунд подумал и сказал, глядя на нас всех: А может, это и к лучшему? Если что-нибудь случится, ну, например, это привидение комиссарши появится и решит нас убить, то мне не надо будет сдавать осенью конструкции. Ира возмутилась:

– Типун тебе на язык и большой…

– Так, подождите! – было забавно наблюдать за их перепалками, но я хотела еще много чего выяснить.

– Боже, ну нет, я не хочу… – Ира заныла, скривилась и закрыла лицо руками, – фу, ты только представь, Поля, мы стояли на том месте, где у нее вытекли мозги.

– Раскрою тебе секрет: каждое лето ты купаешься в реке или море, в которых кто-нибудь утонул. – я повернулась к Павлу, – Паша, подожди, – мне было одновременно и смешно и грустно смотреть на Иру, но отступать я не собиралась. Другое дело, что начинать разговор, кажется, надо было не с этого, а именно с Кологривовых. Иру теперь было не успокоить – всегда довольно ироничная и веселая, она, однако, могла впасть в панику, если происходила вещь, которой она не находила никакого рационального объяснения. Словом, ей нужно было контролировать ситуацию, а здесь все выходило из-под контроля. Одно дело – слушать и