Предел терпения - Челси Бикер

автомобильного туннеля через хребет Коолау. У отца был математический склад ума, там он мог бы дослужиться до прораба, если дела на работе пойдут хорошо, и впервые получал шанс покинуть Центральную Калифорнию. Каддлс писал отцу письма о своей новой жизни в квартире высотного дома в Вайкики и как они с женой, Шугар-Куки, обожают виды, открывающиеся на океан: боже, виды просто потрясные. Он даже прислал фотографию, на которой они с Куки позируют на ланаи, а позади расстилается бесконечный синий простор. «Давай, Эс-Ди!» – гласила надпись на обороте карточки. Эс-Ди – так шахтеры звали отца, но это были не его настоящие инициалы, а сокращение от прозвища Спайдер Дик. «Ненавижу эту его татуировку, – говорила ты. – Прямо на члене! Представляешь? В любом случае не распространяйся об этом, а то люди подумают, что твой папа какой-то фрик».

Я и не распространялась. Долгое время я слушалась тебя во всем.

Помню, как рассматривала фотографию Куки и Каддлса. Они и правда выглядели счастливыми, вскинув руки в незнакомом жесте.

– Что он означает? – спросила я тебя.

– Если это не поднятый вверх большой палец или знак победы, то понятия не имею.

– Расслабься, – сказал отец. – На Гавайях все так делают. – Он поднял мизинец и большой палец вверх, слегка покрутив запястьем. Я повторила жест, и отец ласково щелкнул меня по носу. Заметив, что ты смотришь на нас, я инстинктивно отодвинулась. Мне было известно, что ты собираешь в копилку вот такие счастливые моменты, чтобы позже использовать их в качестве аргумента, почему мы не можем от него уехать.

Но вдруг теперь, с появлением Гавайев на горизонте, отец тоже научится расслабляться, вести ненапряжный образ жизни и больше никогда не бить жену? В последнее время дела пошли хуже. Он перестал выпускать тебя из дома. Запретил работать официанткой. Был убежден, что ты спишь с горцами, с парнями на автозаправке, с несуществующими мужчинами, созданными его воображением. Он покрывал твое тело темным цветением роз. По утрам ты кашляла кровью. Но Гавайи… в таком прекрасном месте все будет по-другому.

* * *

Как только перевод подтвердили, ты изо всех сил старалась получить жилье на нижних этажах, как можно ближе к земле, но отец был одержим видами. Чем выше, тем лучше, сказал он по телефону отделу кадров; устроит такое же размещение, как у Каддлсов. Ты перезвонила кадровикам, когда отец отправился праздновать в бар, и просила, а потом умоляла, чтобы вас не селили в высотке. Прикрывалась тем, что у тебя ребенок. «Разве вы не слышали песню “Слезы на небесах”? Сын Клэптона выпал из окна. Это может случиться с любым малышом».

На первый этаж, сказала мне ты, можно с легкостью закатить каталку, на первом этаже снаружи есть пешеходное движение: люди, которые услышат крики. Лишняя причина не затевать драку. Вероятность общественного вмешательства, как ты выразилась. Как будто нахождение на публике могло защитить нас! В горах, можно сказать, не было никакого общественного вмешательства, хотя мы все же учитывали его, собираясь появиться в публичных местах вместе с отцом. Но какое уж там общество, если мы проводили день на озере или решали перекусить в дорожной закусочной. Ты искренне считала, что отец одержим демоном. Что ему самому насилие не присуще. И он всецело одобрял идею, будто его злость приходит извне и все мы обязаны бороться с ней до победного конца. Он даже согласился пойти к целительнице, прежде чем мы отправимся на Гавайи, чтобы навсегда избавиться от своего темного попутчика, оставить его позади, в Калифорнии.

Мы ждали отца возле трейлера целительницы, напряженно прислушиваясь к тому, что происходит внутри. Ты бросала на меня долгие взгляды каждые несколько минут, скрестив пальцы. Несколько раз мне показалось, что я слышала, как у отца вырвалось рыдание. Мы надели чистые сарафаны в этот благословенный день его преображения, ты даже позволила мне слегка подкрасить губы твоей помадой. Если все пройдет хорошо, сказала ты, все вместе поедем в мексиканский ресторанчик во Фресно. Я смогу заказать орчату. А еще ты слышала, будто там подают жареное мороженое.

Но отец вышел с перекошенным от злости лицом: «Еще одна чокнутая баба, которая несет чушь».

Ты потрусила за ним к машине, точно побитая собака, но я будто приклеилась к трейлеру. А если я просто не пойду? Может, просто юркнуть в трейлер к целительнице? Забыть тебя, оставить наедине с ним. Вдруг ты не заметишь, что я не села в машину, и вы уедете без меня?

Женщина-целительница настороженно выглянула из своего окошка. Она меня не увидела, не спасла. Вместо этого устремила взгляд на машину отца, коснулась пальцами виска и закрыла глаза. Что это было, проклятие или благословение?

Где бы я ни находилась, одиночество всегда было при мне. Я и сейчас его чувствую, словно пережитое создало барьер между мной и живым миром, и я ничего не могу поделать: не придумали еще витаминных добавок или медитаций с образом внутреннего ребенка, которым хватило бы силы и глубины обрушить этот барьер. Впрочем, я не оставляю попыток. Но в тот день сдалась и села в машину.

Отец открыл бардачок, достал пистолет и приставил к своей голове.

– Хочешь, чтобы я это сделал? Признай, что хочешь, Альма!

Так продолжалось некоторое время, ты умоляла его убрать пистолет, я скорчилась на полу между сиденьями, как ты меня научила. Наконец он положил пистолет на колени и рванул окольными дорогами домой.

– Что случилось? – спросила я тебя позже тем же вечером, после того как отец сбежал в «Баржу», чтобы напиться.

– Ясно что, – сказала ты, осторожно ощупывая новую рану на лице, – целительница оказалась мошенницей.

Несколько дней ты пролежала в постели, пока отец спокойно собирал наши вещи.

– Гавайи, – повторял он назидательным тоном, пока я наблюдала, как он обертывает пузырчатой пленкой дешевую посуду, которую обычно бил без счета. – На Гавайях все будет по-другому.

* * *

В первый раз, когда мы вошли в квартиру на тридцать третьем этаже многоквартирного небоскреба «Лани» – «небеса» по-гавайски, – я ожидала, что облака залетят к нам в окно. Ты мерила шагами новые комнаты и повторяла:

– На такой высоте меня укачивает от морской болезни.

– Нет, – поправила я тебя, пытаясь охватить взглядом необъятную синеву, – тебя укачивает от небесной болезни.

Это была простенькая квартира, застрявшая в семидесятых; на полу ковер с местами вытертым ворсом, кое-где закапанным свечным воском, склеившим шерстинки. Отец влюбился в нее мгновенно. Он выкурил сигарету на ланаи, прислонившись к бетонному, ему по пояс парапету и наслаждаясь видом на море, точь-в-точь как на фотографии Каддлса,