Предел терпения - Челси Бикер

как твой подонок-отец с ней обращается? И ничего! У тебя будут синяки по всему телу, а они скажут: «Наверное, она его сама спровоцировала». И теперь Селин ждет то же самое обращение, что и всех нас. И когда у нее немного вырастут сиськи, а я отведу ее к врачу, он тоже сможет их пощупать.

– Прекрати, ради бога, – поморщилась ты. – Ты пугаешь детей. Девочки, с вами все совершенно нормально.

– Совершенно нормально, – передразнила Кристина высоким, насмешливым голосом. Она часто распалялась, вдалбливая нам в головы, что наша главная задача как женщин заключается в борьбе с системой, которая нас подавляет, но после начала наших месячных лекций стало на порядок больше, и в то же самое время внутри нас вспыхнуло новое осознание собственной приближающейся женственности.

Мы с Селин начали обмениваться записями в блокноте на спирали: размышлениями о наших матерях, о том, что с ними не так, и клятвами, что в один прекрасный день мы всё будем делать по-другому, не как они. Я гадала, грозит ли увлечение феминизмом тем, что я превращусь в подобие Кристины, запертой в четырех стенах высотки в самом красивом месте мира с задернутыми шторами, закрывающими открыточный вид на море, а Селин задавалась вопросом, не станет ли она такой же, как ты: красивой, но сломленной, памятником нереализованному потенциалу. Я в ответ корябала в блокноте, что не считаю тебя настоящей феминисткой, иначе ты давно ушла бы от отца, но Селин придерживалась иного мнения. По ее мнению, было нечто доблестное в твоем нежелании поставить на муже крест, нечто смелое и романтичное. Меня это возмущало.

Кристина все не останавливалась, и ты протянула руку и сжала ладошку Селин, не мою. Потом кто-то убавил звук в телевизоре, и рациональный голос Джерри Спрингера умолк, а тела девушек, смазанные маслом, всё скользили и скользили бесшумно по надувному рингу в яростной борьбе за своего мужчину.

– Ты – последний человек, которого нашим девочкам стоит слушать, – продолжала орать Кристина. – Женщина, которая растратила свою красоту, свой талант, губит собственную дочь – и все ради служения человеку, которого якобы любит! Но ты его не любишь. Тебе просто нравится быть жертвой.

Селин вытерла слезы. Я заволновалась, что теперь мы больше не сможем приходить к ним, лишимся секретного женского клуба, о котором отец ничего не знает. Но после того дня отношения между нами четырьмя лишь углубились, и, хотя споры случались еженедельно, когда Кристина ругала тебя, ты в основном соглашалась: «Знаю, я тоже больна», – но я могла честно сказать: выложить все карты на стол было огромным облегчением. Отношения с отцом становились все хуже, но меня захватил горизонт новых возможностей – и я менялась, тогда как ты оставалась прежней.

Мы с Кристиной начали говорить о тебе, когда оказывались наедине: Селин дремала, а ты была на работе в «Мари Каллендер». Я рассказывала ей, что отец делает с тобой и как ты постоянно оправдываешь его и винишь себя: «Мне не следовало этого говорить, я постоянно вывожу его из себя». Иногда мне казалось, что ты сознательно провоцируешь его и становишься угрюмой, стоит ему развеселиться, напиваешься и пристаешь к нему: «Ну давай, ударь меня». Отец жаловался на твой алкоголический образ жизни, обвинял в том, что своим пьянством ты рушишь семью, и в то же время активно препятствовал твоим попыткам встать на путь трезвости. Каждый раз, когда приходили копы, от тебя, конечно же, несло выпивкой, и не было большего позора, чем пьяная мать. В итоге было составлено множество протоколов, в которых ты представала нарушительницей общественного покоя, а отец – сознательным гражданином, пытающимся помочь. «Алкоголизм – отвратительная болезнь», – говорил он полицейским извиняющимся тоном. Если бы я хоть раз попыталась вмешаться и защитить тебя, ты сама назвала бы меня лгуньей. Но Кристина выслушала меня. Поверила мне. Впервые кто-то увидел нашу жизнь такой, какой она была для меня, и помог облечь чувства в слова.

Селин написала в блокноте, что твоя самая большая проблема заключается в том, что тебе просто не хватает любви. Но такого не могло быть, ведь я любила тебя!

– Клов, – позвала меня акушерка.

Я моргнула, пытаясь сфокусироваться на ее круглых очках, и пробормотала:

– У каждого в жизни полно всего. Трудностей, тяжелых моментов, травм, чего-то еще. Любой так или иначе травмирован. Я не уникальна.

– Я, например, не считаю себя травмированной, – тихо сказала она. – И знаю много женщин, которые не стали бы описывать себя таким образом.

– А как они себя описали бы: мать, сестра, жена, воительница? Послушайте, раньше у меня все было хорошо. Я просто хочу, чтобы гормоны вернулись к прежнему балансу.

– Вы можете расспросить специалистов по лактации о подобных проблемах. Они эксперты по части грудного вскармливания. Оно ведь представляет собой целую область акушерства и гинекологии.

– А вы не хотите взять у меня кровь? Проверить уровень гемоглобина.

– Это может сделать ваш терапевт во время ежегодного осмотра.

– Но я сейчас здесь. И одна, что крайне редко бывает.

Но доктор уже настроилась на следующего пациента. Глаза у меня наполнились слезами, грозящими пролиться. Она ведь акушерка! Если она не хочет мне помочь, на кого мне надеяться?

«Тебе нужна няня», – мысленно услышала я голос мужа.

– Хотите поговорить с нашим социальным работником?

– Она посоветует мне что-нибудь действеннее ромашки?

– Вряд ли она разбирается в фитотерапии…

Я перебила:

– А знаете, вы очень плохо справились, когда зашивали меня там, – и указала на свою промежность.

Врач прижала ладонь к груди и отшатнулась. Возможно, она считала себя непревзойденным архитектором по части пластики больших половых губ, но я жаждала сообщить ей, что она в лучшем случае посредственность.

Я вышла из кабинета, точнее, вылетела, хлопнув дверью. Это было совсем на меня не похоже. Так-то я улыбчивая, добродушная девчонка, всеобщая помощница, жилетка и прокладка. Хорошая жена и мама. Но твое письмо что-то во мне пробудило.

Приемная была полна женщин, ждущих своей очереди: конвейер по производству людей. Ты только посмотри на них, вот идиотки! Подумать только, если бы я знала, если бы могла охватить своим умишком, что значит завести детей, что это за собой повлечет. Сколько из них, как и я, думают, будто материнство что-то исправит?

– Остерегайтесь последствий отлучения от груди, – объявила я на всю приемную. Кое-кто поднял глаза. – Местные врачи об этом ни хрена не знают, но, возможно, где-то есть нормальные специалисты. Начинайте искать сейчас.

Объявление на стене гласило: «Сообщите врачу, если после рождения ребенка почувствуете изменения в психике, характере или поведении». Полный дебилизм.

Я