Тень княгини - Алеся Георгиевна Кузнецова

Донна двинулась вверх, огибая парадную гридницу, ступая так легко, что даже чуткие княжьи псы не издали ни звука. Наконец она добралась до тупика стены, аккуратно приподняла край медвежьей шкуры и скользнула в свою верхнюю каморку, расположенную прямо за изголовьем Ратибора.

Здесь, в абсолютной темноте, звуки из опочивальни князя были слышны с пугающей отчетливостью. Донна опустилась на колени прямо на пол, прижалась ухом к толстому бревенчатому стыку и замерла, почти переставая дышать.

За стеной слышались тяжелые, неровные шаги Лютого. Он мерил комнату из угла в угол, шурша волчьим плащом. Судя по глухому звону железа, князь сбрасывал боевые поручи. Вдруг шаги прекратились. Раздался скрип тяжелого резного кресла, а затем в тишине опочивальни прозвучал еще один голос — молодой, чистый, но уже перенимающий отцовские суровые, рубленые интонации.

— Отец, — негромко произнес кто-то за стеной. — Гридни говорят, ты привез из болот Тихомира черную ведьму без лица. Зачем она в нашем тереме? Старая нянька говорит, от таких, как она, нужно держать железо наготове. Я видел ее у колодца — стоит как ворон, только глаза из черноты блестят. Не бывать ей на нашей половине, отец. Если надо, я сам стану у твоих дверей.

Под черным льном у Донны судорожно перехватило дыхание. Ее сердце сделало страшный, болезненный кувырок.

Ее Светозар. Ее сын. Ее мальчик, которого она оставила здесь младенцем, говорил там, за бревенчатой стеной. Из его быстрых, колючих расспросов Донна вдруг поняла главное: никакой молодой княгини в тереме нет. Мальчик рос с отцом и старой нянькой. Чужая ласковая рука не забирала у нее сына — он остался таким же одиноким волчонком в этом хмуром доме, как и его отец. И теперь с суровым мужским подозрением спрашивал о ней, готовый защищать Ратибора от собственной матери.

Донна судорожно прижала худые, испачканные в золе пальцы к губам под тканью, сдерживая рвущийся наружу гортанный плач. В Минске искалеченное тело Анны лежало под писк приборов, а здесь, в темной межстенной щели, Тень обретала свою настоящую, выкупленную шрамами судьбу. Она вернулась. Она была рядом. Но права называться матерью или любимой у нее больше не было — в этом мире ей не оставалось места. И теперь она станет слушать, ловить каждый вздох и шорох, чтобы защищать Светозара и Ратибора, оставаясь невидимой Тенью для всего терема.

Глава 11. Законы Тени

Граница между мужчиной и женщиной в ее памяти была выжжена той же казнью, что лишила ее лица. Донна запретила себе думать о Ратиборе как о том, чьи руки когда-то заставляли ее сердце биться в сумасшедшем, сладком ритме. Она внушала себе это каждый раз, когда таскала тяжелые ушаты к поварне, когда крашеный черный лен намокал в мыльной пене. Дара мертва, Ратибор — хозяин, она — его Тень. Какая у тени может быть гордость?

Но ночами, сидя на деревянном полу в узкой щели межстенного переруба, она была обречена слушать.

К князю-вдовцу приходили молодые женщины. Местные дворовые девки, статные молодые вдовы погибших дружинников, а иногда и знатные гостьи, которых присылали из соседних родов в надежде занять пустующее место на княжеском ложе. За толстыми дубовыми бревнами, у самого изголовья Ратиборова ложа, Донна замирала в темноте и слышала их тихий смех, шепот, плеск взвара в кубках и скрип тяжелой постели Ратибора.

В эти ночи Донна испытывала муку, с которой не могла сравниться никакая физическая боль. Она страдала так яростно, так дико, что ногтями рвала на груди тонкий привозной лен, зажимала зубами край покрывала до вкуса крови, чтобы не издать ни единого звука. Внутри безликого черного кокона клокотала живая, ревнивая, любящая женщина, которую заживо похоронили в стене, но так и не смогли убить изнутри.

Внизу, на хоздворе, действовали совсем другие законы. Здесь не было княжеского благородства — только грубая сила, зависть и злоба. Поварихи и прачки сразу попытались превратить болотное пугало в безответную рабыню: швыряли ей под ноги грязные котлы, толкали у колодца, отбирали ее долю хлеба, заменяя ее гнилой репой. Ключница Неждана лютовала больше всех, выдумывая для Донны самую грязную, изнуряющую работу.

Но Донна не побежала жаловаться князю. Тень выстраивала свои границы сама.

Ее наметанный за десятилетие, острый глаз, привыкший замечать детали, и чуткий слух быстро вскрыли тайную гниль хоздвора. Донна подметила, как молодая, дородная повариха Малуша, крутившая любовь с одним из младших гридней, тайно выносила из княжеских клетей дорогой мед, сушеную рыбу и редкие меха, собранные с дальних дворов в княжеский запас. Больше того, Малуша задумала подсыпать в чашу старому воеводе дурман-траву, чтобы тот крепче спал и не заметил, как ее полюбовник ночью откроет амбар.

Донна не стала доносить Ратибору. Она выследила Малушу глухой ночью, когда та возвращалась из погреба с тяжелым узлом.

Повариха скользнула в темный переход подклета и вдруг обмякла от ужаса: прямо перед ней из глухой стены соткался черный силуэт. Из узких прорезей ткани на нее в упор смотрели ледяные, немигающие глаза той, кого они звали ведьмой. Донна шагнула вперед, ее рука, быстрая и жесткая, намертво прижала Малушу за горло к бревенчатому срубу. Узел с ворованным добром с глухим стуком упал на земляной пол.

— Дурман для воеводы в левом кармане передника прячешь, девка? — раздался из-под черного льна леденящий, сорванный шепот Донны. От этого измененного низкого гортанного звука у Малуши подкосились ноги. — Краденый мед в амбаре у ручья лежит? Думаешь, Лютый долго станет разбираться, когда воевода к рассвету не проснется? Он твоему дружиннику голову на плахе срубит, а тебя живьем в болото закатает. Дреговичи изменников в дрягве топят, под коряги суют — забыла?

— Не губи, ведьма! Не выдавай князю! Пощади! Все сделаю, что скажешь, — беззвучно зашевелила губами побелевшая повариха, чуя, как пальцы Донны сильнее сдавливают шею.

— Мед вернешь на место, пока серый туман от Ясельды к стенам не поднялся. Дурман зарой поглубже в навоз за конюшнями, чтобы и духу его здесь не осталось… — выдохнула Тень ей прямо в лицо. — Будешь делать все, что скажу. Пикнешь обо мне хоть слово — очнешься в трясине под осиновым колом.

Донна отпустила ее и растворилась в темноте так же внезапно, как и появилась. Малуша так и осталась стоять в глухом подклете, сползая по бревнам, судорожно хватая ртом холодный воздух и не смея издать ни звука.

Уже к следующему полудню законы нижнего двора переменились раз и навсегда. Малуша, бледная, с трясущимися руками, лично принесла Донне