Тень княгини - Алеся Георгиевна Кузнецова

о чужих князьях, которые уже тянули руки к полесским даням, но Тень, замирая за медвежьей шкурой, ловила каждый вздох. Она не могла говорить с ним лицом к лицу, но каждое утро Ратибор находил немые знаки Тени: узкую липовую дощечку с зарубками, пучок болотной травы, обрывок ткани, щепу, обожженную с одного края.

Сначала он ярился, не понимая этой безмолвной грамоты, но вскоре научился читать ее точнее слов. Три зарубки на щепе и клочок пушнины означали: староста дальних дворов утаил треть мехов. Черная нить на обрывке ткани предупреждала: воевода Блуд косится на полоцкие земли — держи его отроков на виду. Пучок горькой травы на столе говорил: в низовьях Ясельды зреет мор — вели жечь старую солому из изб и хлевов, пока зараза не пошла выше по реке.

Князь вскоре понял: невидимый советник за его плечом оберегает его род не хуже целой дружины. Подсказки Тени всегда били точно в цель, спасая городище от голода и мятежей. Ратибор Лютый начал подспудно подчиняться этой безмолвной мудрости, и больше не позволял никому называть ее «болотной ведьмой».

Поднимаясь по межстенному перерубу к своему тайному посту у княжеского изголовья, Тень знала главное: она больше здесь не лесное чучело. Она — невидимый хранитель этого дома, его тайный щит и его память. Пусть Ратибор засыпает за стеной не один, пусть ее сын считает ее просто мудрой ведающей чужачкой. Ей не нужно было признания. Она была рядом с теми, кого любила больше жизни и за кого готова была умереть.

Глава 12. По ту сторону стены

Спустя два месяца стерильные коридоры столичной клиники уже не казались Эве чужими. Конец мая сменился знойным июлем, и минская жара плавилась за панорамными окнами, но внутри больничного корпуса по-прежнему царила прохладная, выверенная тишина.

За эти восемь недель жизнь Анны Платоновой разделилась на десятки медицинских протоколов. Врачи сотворили чудо: вытащили ее из комы, собрали сломанные ребра, а пластические хирурги уже провели два первых, самых сложных этапа реконструкции левой стороны лица. Физически она шла на поправку семимильными шагами, удивляя даже профессоров.

Эва уверенно поднялась на четвертый этаж отделения челюстно-лицевой хирургии. В руках она сжимала небольшую сумку, где среди личных вещей Анны по-прежнему лежал тяжелый архаичный кулон-лодочка, который Константин Лебедев так легко позволил забрать. Анна отказывалась даже смотреть на него, словно это кулон принес в ее жизнь проклятие и аварию, разрушившие привычный мир.

У поста медсестры Эва остановилась и мягко улыбнулась взрослой женщине в униформе:

— Здравствуйте. Я к Анне Платоновой. Подскажите, она в той же тридцать второй палате? На месте она?

Медсестра подняла глаза от журнала, узнала Эву, которая все эти месяцы исправно приезжала в больницу, и тяжело, сочувственно вздохнула.

— На месте, Эва, где же ей еще быть, — негромко, оглянувшись на закрытые двери, ответила женщина. — Профессор ее вчера еще на выписку определил. Все швы идеальные, показатели, как у космонавта, держать в отделении больше нет никаких медицинских показаний. Константин Эдуардович, жених ее, вчера курьера присылал с вещами, машину оплатил до загородного дома… А выписывать-то некого.

— В каком смысле? — Эва нахмурилась, чувствуя, как внутри зашевелился знакомый холодок.

— А в таком. Как две недели назад после последней операции окончательно пришла в себя и заговорила, так словно в раковину спряталась. Лежит целыми днями, отвернувшись к стенке, лицом в подушку упрется и молчит. Ни звука из нее не вытянуть. Еду ей приносит санитарочка — остывает, едва пару ложек бульона сглотнет, чтоб капельницу не ставили, и опять к стене. Врачи говорят, что тяжелый посттравматический синдром, психика не справляется с изменением внешности. Но ведь хирурги ей лицо спасли! Да, шрамы останутся, да, левая щека чуть стянута, но уродства нет, жить можно, а она… Она будто ушла куда-то, Эва. Телом здесь, а глаза пустые, мертвые. Иди, может, тебя хоть послушает. Вы же сестры.

Эва тихо поблагодарила медсестру и пошла по длинному коридору к тридцать второй палате. Анна так и не стала объяснять персоналу, что Эва ей совсем чужая, и молча пропускала это «сестры». Но и общаться с ней тоже не хотела. Каждый раз, когда Эва приезжала, Анна лишь молча смотрела на нее, а потом отворачивалась. У Эвы в ушах до сих пор стоял тот дикий, гортанный хрип Анны в реанимации два месяца назад и та ярость, с которой она требовала зеркало.

Эва мягко нажала на ручку и толкнула дверь.

В палате полутень разливалась по стерильности комнаты — плотные жалюзи были опущены, отсекая яркое июльское солнце. На узкой кровати, укрытая до самых плеч легкой белой простыней, лежала Анна. Спина безупречно прямая, но неподвижная, точно высеченная из мрамора. Она действительно лежала, отвернувшись к самой стене, и в тишине комнаты слышалось лишь ее редкое, сорванное, чуть гортанное дыхание.

— Анна — тихо позвала Эва, присаживаясь на край стула у постели. — Аня…

Эва и самой себе не могла объяснить, почему вдруг женщина, с которой она враждовала еще год назад, стала таким важным человеком в ее жизни. Но сегодня утром она ответила Федору, что не уедет отсюда, пока не поймет, что и почему случилось с Анной и зачем та выехала к ней в замок ночью.

Фигура под простыней не шелохнулась. Анна даже не повела ухом. Ей было абсолютно, кристально плевать на весь этот мир с его выписками, профессорами, дорогими загородными домами Лебедева и софитами телестудий. Ее больше не интересовала тайна кулона с лодочкой, и не было нужды бороться за эфиры с наступающей на пятки молодой Снежаной. Ей не нужно было держаться за свой образ Снежной королевы, потому что в том мире, в который она проваливалась в минуты, когда хотелось умереть, она была просто тенью. Тенью неслучившейся жизни и любви.

И прямо сейчас, запертая в своем онемевшем теле на больничной койке в Минске, Анна Платонова проживала совсем другую, настоящую июльскую ночь. Ночь, пахнущую прелым багульником, дегтем и ядовитым лунным светом дреговичских болот.

Донна стояла в абсолютной темноте княжеской опочивальни, и ее сердце совершало страшные, болезненные кувырки.

Прошел месяц с того дня, как одиннадцатилетний Светозар вернулся из дубравы со вспоротым рысью плечом. За эти недели законы нижнего двора переменились окончательно. Тень больше не чистила закопченные печи. Она перевела под свой негласный присмотр святое святых детинца — княжеские кладовые, житницы и глубокие бревенчатые медуши, запертые на тяжелые железные замки.

В этих тайных подклетах хранилось настоящее богатство Ратибора Лютого,