Тень княгини - Алеся Георгиевна Кузнецова

Перед ней стоял не свирепый и непреклонный Лютый, державший в страхе всю Ясельду. Княжеское величие, которое он как тяжелый щит носил днем перед воеводами и заезжими купцами, сейчас сползло с него, обнажив страшную, изломанную усталость. Его лицо казалось осунувшимся, высеченным из серого болотного камня. Глубокие шрамы на щеках и лбу, полученные в десятках сеч, тускло белели в полумраке, а под глазами залегли темные, тяжелые круги бессонницы. В его ясных, зорких глазах, обычно горевших ледяным огнем, сейчас осталась только глухая, звенящая пустота человека, который остался абсолютно один посреди своего огромного терема.

Ратибор не шевелился. Его взгляд — тяжелый, гипнотизирующий, пронизывающий темноту — был намертво прикован к черному силуэту напротив. Он не пытался сделать шаг вперед, не протягивал рук. Он просто всматривался в эту неподвижную черную фигуру, словно пытался разглядеть сквозь плотный привозной лен то единственное, что могло удержать его на краю этой ночной бездны.

В тишине каморки теперь слышалось только их неровное, прерывистое дыхание. Время словно остановилось, запертое вместе с ними в этом лунном свете, и тишина между ними стала такой плотной, что ее, казалось, можно было коснуться рукой.

— Выйди. Поговори со мной.

Донна не шелохнулась. Она стояла на самой границе лунного луча в своей каморке, со сжатыми под черным льном кулаками.

Ратибор хмуро, коротко выдохнул, словно и не ждал, что Тень послушно бросится к его ногам. Он резко развернулся и зашагал обратно в глубину своих покоев. Шаг его был тяжелым, неровным. Но дубовую дверь он оставил распахнутой настежь — словно прорубил окно в глухой стене, не желая больше оставаться запертым один на один со своими демонами.

В полумраке его опочивальни со скрипом подалась тяжелая лавка. Князь сел, упершись локтями в колени. В этой темноте, без пояса, в одной исподней рубахе, со сцепленными замком пальцами, он все равно казался огромным, опасным зверем, который забился в логово после неудачной охоты. Серебряные обручи на его запястьях зловеще поблескивали в лунном сиянии.

Его молчание было тяжелым, давящим. Когда он наконец заговорил, в голосе не было жалости к себе — только глухое, злое раздражение человека, который сыт по горло ложью:

— Воеводы сегодня на пиру лаялись за места у очага. Как дворовые псы за кость, — Ратибор не поднимал головы, его голос звучал низко, хрипло, уходя в бревна потолка. — Каждый смотрит мне в рот и ждет, когда моя рука дрогнет на рукояти меча. Думают, Лютый ослеп. Думают, если южный князь с Припяти поджимает наши земли, я стану делить с ними медуши, чтобы выкупить их верность. Хитрят… Глаза прячут. Старейшины улыбаются, а сами считают, сколько соболей ушло на чужие столы, и ропщут в кулак.

Он резко вскинул голову, и его ясные глаза впились в открытый дверной проем, где угадывалась ее черная фигура. В его взгляде была не слабость, а требовательный, жесткий вызов:

— Почему ты не прячешь глаза, Тень? В подклете, когда эти хитрые восточные лисы пытались подсунуть мне меченую медь, ты просто швырнула им обрубки под ноги. При мне. При моих гриднях. Ты не боялась, что я велю отрубить тебе руку за такую дерзость перед гостями?

Донна медленно, бесшумно сделала два шага вперед, останавливаясь у самого косяка своей каморки. Она не переступила порог, уважая границу, но теперь лунный свет падал на ее черные одежды. Из-под капюшона раздался ее низкий, гортанный хрип, лишенный привычного теремного страха:

— Тень не знает страха, Ратибор. Ей больше нечего терять. Меченая медь в твоем сундуке — это голод твоих гридней зимой. Если князь обеднеет, его воеводы первыми купят себе другого хозяина. Я оберегала не твой покой перед купцами. Я оберегала твою казну.

Ратибор вздрогнул. Мужчины в гриднице говорили с ним о чести, о славе и о мечах, но эта молчаливая женщина в упор, безжалостно назвала подлинную цену его дружины — серебро.

Князь подался вперед, вглядываясь в темноту ее капюшона. Его ноздри хищно раздулись.

— Ты дерзка… Слишком дерзка для той, чья жизнь уже висела на волоске. — Его ясные глаза опасно сузились, полыхнув прежним ледяным огнем. — Ты забываешься, Тень. Я привез тебя в свой детинец от Тихомира не для того, чтобы ты судила моих воевод или считала соболей в подклетах. Ты здесь только потому, что там, на границе, ты посмела заявить мне в лицо, будто твои руки спасали ее.

Князь глухо, страшно сцепил зубы, и серебряные обручи на его запястьях дрогнули от подступившего гнева. Это воспоминание резануло его изнутри, но он сдержал рык, заставив себя говорить тихо и веско:

— Ты жива и ходишь по моему детинцу только ради этой памяти.

Она не сказала ничего в ответ. Немного помолчав, он спросил:

— Ее правда нельзя было спасти?

— Нет, — ответила Донна, не склоняя головы.

Он шумно выдохнул сквозь зубы, упершись ладонями в колени. Гордость и гнев требовали оборвать разговор, но тяжелая, удушливая бессонница держала его на месте. Ратибор вскинул голову, и его жесткий, непреклонный взгляд пригвоздил черную фигуру в проеме:

— Подойди ближе. К порогу. Расскажи мне то, о чем молчат твои угольные знаки и резы. Что замышляют припятские князья? И кто из воевод уже плетет за моей спиной заговор?

Донна сделала еще один медленный шаг, останавливаясь у самой черты лунного света, прямо перед порогом. Ее черные одежды замерли в полушаге от его покоев.

— Южным князьям не нужна война с тобой, Ратибор. По крайней мере, до первой пороши, — ее измененный гортанный хрип прозвучал в тишине веско и ровно. — Их князь хитер. Зачем ему терять своих гридней под стенами твоего детинца, если можно забрать твои земли без единого взмаха меча? Их купцы на торге шептались, что южные ладьи этой осенью пойдут мимо твоей Ясельды сразу к Припяти. Они хотят перекрыть тебе речной путь, лишить терем пошлин со смолы и воска. Они высушат твою казну, Ратибор. А голодная дружина, как я уже говорила, долго верность не хранит.

Князь подался вперед, его пальцы до хруста сжались, впиваясь в край лавки. Лунный свет поймал его хищный, полыхнувший удивлением взгляд.

— А воеводы? — глухо спросил он. — Кто из моих псов уже нюхает южную руку? Назови имена, Тень.

Донна на мгновение замолчала, позволяя тишине между ними набрать прежнюю, удушливую тяжесть. Она знала, какой разрушительной силы удар сейчас нанесет, и ее обгоревшая под черным льном кожа снова отозвалась фантомной, острой болью.

— Доброгаст, — выдохнула она в полумрак его покоев.

В каморке воцарилась такая тяжелая, мертвая тишина, что