Тень княгини - Алеся Георгиевна Кузнецова

— Но одного щенка я с моим наследником не оставлю. Бренн пойдет впереди, пусть его сотня думает, что он ведет их к славе. Но за правым плечом Светозара будет ехать Твердислав. Ты права, Тень, — Твердислав труслив, когда нужно принимать решение самому, но он предан мне, как пес. Он не отступит от моего мальчика ни на шаг, и его малая гридница станет для Светозара железным щитом. Бренн будет думать, что он властвует в этом походе, а Твердислав будет моими глазами и моей карающей рукой, если этот щенок решит повернуть к южанам.

Глава 14. Зеркала и тени

Палата тонула в мягких сумерках июльского вечера, но Анне казалось, что это не тени фонарей из окна, а серая болотная дымка, которая медленно наползает из углов, размывая контуры тумбочки, капельницы и силуэта Эвы, сидевшей в кресле у окна.

— Пришли результаты экспертизы, Анна.

— Да? — безразлично откликнулась с кровати молодая, истерзанная женщина.

В последние дни ее накрыло глухое, монолитное безразличие, похожее на серый болотный мох. Анна приходила в ярость и безжалостно выгоняла из палаты всех, кто пытался навестить ее из прошлой жизни. Подруги-телеведущие с их приторным сочувствием, режиссеры, продюсеры… Родион Казимирович, от одного взгляда которого когда-то зависело эфирное время главной теледивы страны, Снежана, с которой годами приходилось держать лицо и играть в экранное миролюбие, — все они теперь стали пустотой.

Анна наотрез отказалась ехать в загородный дом Лебедева, который тот с явным чувством вины был готов предоставить для ее восстановления. Не вернулась она и в собственную роскошную квартиру. Былая жизнь, где ее любили миллионы, осыпалась сухой шелухой. Сразу после больницы она уехала в реабилитационный центр и вернулась оттуда сразу в новую клинику ради очередной операции.

Как ни странно, единственным человеком, с которым Анна хоть и сухо, но все же могла говорить, оставалась Эва. Да еще иногда вместе с Эвой заходили Федор и его брат, майор Савицкий. Эва видела, как изводила себя ревностью Юля, но Олег заходил в палату, коротко здоровался, задавал снова и снова вопросы об аварии, в которой ему виделся подвох, несмотря на то, что дело официально было закрыто. Анна Платонова отвечала монотонно и ровно, словно рассказывая подробности из жизни чужого человека, а не свой день, изменивший всю ее судьбу.

Голос Анны, который приводил в экстаз толпы ее поклонников, больше не был бархатным: он стал низким и грубым, а каждое слово давалось трудом.

Больше она не реагировала ни на что. Лишь на мгновение серая дымка в глазах рассеялась, когда Эва, не меняя ровного тона, однажды сказала:

— На посту сказали, что к тебе снова пришел Марк Демидов.

Анна непроизвольно вскинулась на подушках, и это резкое, живое движение выдало ее с головой. Пальцы судорожно вцепились в больничное одеяло. На бледных, осунувшихся щеках проступил слабый, лихорадочный румянец.

Эва проводила ее долгим, проницательным взглядом из своего угла у окна. В памяти тут же всплыл тот дурацкий прием накануне аварии. Анна тогда стояла в середине зала, тонкая и красивая, в платье из тяжелого шелка, но стоило ей заметить Демидова, как вся ее звездная спесь испарилась. Эва еще тогда, помнится, с усмешкой подумала, что «непобедимая Платонова» смотрит на этого циничного парня в джинсах, как робкая школьница на первых в жизни танцах, в страхе, что ее не пригласят.

Этот взгляд вернулся к Анне сейчас, даже здесь, среди капельниц. Но она быстро взяла себя в руки и снова опустила голову на подушку, натягивая на лицо маску привычной холодности и безразличия.

— Нет! Пусть уходит. Немедленно, — Анна почти задохнулась, ее новый, огрубевший голос прозвучал на удивление жестко, сорвавшись на глухой хрип. Она сильнее натянула одеяло, словно пытаясь спрятаться от самого имени Демидова. — Слышишь, Эва? Скажи, что я сплю. Скажи, что я никого не принимаю. Пусть катится к своим проектам. К своей нормальной жизни.

Эва не двинулась с места. Она слишком хорошо успела узнать Анну, чтобы понимать: эта вспышка ярости — лишь изнанка того самого взгляда «школьницы у стены». Платонова защищала обломки своей гордости, как могла.

Чтобы не дать Анне скатиться в глубокую истерику и успокоить ее, Эва послушно кивнула, а затем спокойно похлопала по кожаной папке, лежавшей у нее на коленях. Ей нужно было срочно переключить внимание Анны, выдернуть ее из этой удушливой демидовской петли.

— Ладно, — ровно отозвалась Эва. — Я напишу Федору, он скажет Марку, чтобы тот не поднимался. Давай вернемся к тому, с чего я начала. К бумагам.

Анна продолжала тяжело, прерывисто дышать, уставившись в темнеющий потолок палаты, но пальцы, сжимавшие одеяло, чуть расслабились.

— Эксперты закончили возиться с находкой, которую ты везла ко мне, — Эва открыла папку, и в тишине палаты сухо зашуршали листы плотной бумаги. — Помнишь ту лодочку со степной птицей на носу? Которую Лебедев выудил со дна строительного котлована…

Анна медленно повернула голову к окну. В ее левом глазу, который еще хоть что-то различал, промелькнул слабый отсвет интереса. Лодочка. Та, которая висела на обожженной груди Донны… Эва видела, что эта тема тоже была неприятна Платоновой, но все же на нее она реагировала спокойнее, чем на Марка Демидова. И Эва надеялась, что однажды Анна расскажет ей, зачем сорвалась в ночь только ради того, чтобы показать Эве этот странный кулон и что-то рядом с замком.

— Так вот, — продолжала Эва, всматриваясь в строчки официального заключения. — Анализ все подтвердил. Это не девятнадцатый век, не позднее средневековье и даже не времена Великого Княжества Литовского, как пытался осторожно предположить Олег Савицкий. Хотя, что в этом может понимать следователь? Все, как я и думала, Анна. Девятый век. Скорее всего, вторая половина девятого. Но рисунок совсем не похож на местный славянский. Это работа степной традиции. Возможно, мадьярской. А может, связанной с кочевниками южных степей.

Палата снова погрузилась в молчание, но теперь эта тишина больше не была мертвой и удушливой. Серый болотный мох, накрывавший Анну последние дни, вдруг уступил место знакомому, прозрачному воздуху.

Девятый век. Значит, это девятый век, время, когда Ратибор Лютый отправлял своего одиннадцатилетнего сына в первый поход через глухие трясины. Время, когда Тень вела свою невидимую войну на деревянных дощечках с угольными знаками и резами.

Анна закрыла глаза. Ей показалось, что она снова слышит далекий, едва различимый плеск речной волны о дубовый борт