Тень княгини - Алеся Георгиевна Кузнецова

И вот теперь, когда ее собственное лицо стянуто швами, а голос сломан, позволить ему войти в палату? Позволить Марку Демидову увидеть ее — бывшую всесильную Платонову — жалкой и разбитой, нуждающейся в его миллионах и его связях? Чтобы он пришел ее пожалеть? Нет. Это была бы ее окончательная смерть. Гордость требовала закрыть перед ним дверь навсегда. Пусть лучше ее ведет безликий больничный «кто-нибудь». Кто угодно. Тот, кто не будет даже догадываться, кто скрывается под этой больничной робой.

Муть перед глазами стремительно густела. Контуры мира расплылись в серую болотную взвесь, а затем окончательно схлопнулись. Навалилась глухая, монолитная, абсолютная темнота.

Анна сидела, замерев и боясь пошевелиться. Назад дороги не было.

Вдруг в конце коридора послышались тяжелые, размеренные шаги. Кто-то приближался к ее лавке. Шаг был уверенным, но немного шаркающим, словно человек намеренно ломал свой привычный ритм. Шаги стихли прямо перед ней. Кто-то сел рядом, и Анна поймала себя на мысли, что ей сразу стало спокойнее, несмотря на то, что она собиралась дойти сама.

— Привет, кто-нибудь, — не поворачивая головы, вдруг сказала Анна.

Рядом на секунду стало тихо.

— Что? — донесся до нее мужской голос, приглушенный марлевой повязкой.

— Медсестра сказала, что меня потом отведет кто-нибудь.

— Это я.

— Только надо подождать. Я еще не заходила к врачу.

— Здесь некуда спешить.

— И правда, — вдруг рассмеялась Анна и почувствовала, как легко стало.

Некоторое время они сидели молча, и ей впервые за последние месяцы не было страшно. Если бы Анна могла сейчас видеть, ее сердце бы остановилось.

Глава 16. Кто-нибудь

— Ты снова едешь туда, Олег? Опять? — Юлин голос, обычно мягкий и домашний, сейчас звенел от натянутой до предела злой обиды. Она со стуком поставила на стол чашку, едва не плеснув горячим чаем на скатерть. — Дело закрыто два месяца назад! Экспертиза подписана, виновных нет, страховая все выплатила. А посадить вышедшего в тумане лося все равно не выйдет. Что ты там забыл, Савицкий? Что ты крутишься вокруг этой Платоновой, как зачарованный?

Олег стоял у окна спиной к жене, застегивая пуговицы на куртке. Его широкие плечи, привыкшие к тяжести форменного бронежилета, сейчас казались устало сгорбленными. Он молчал. Оперская привычка не выдавать эмоций раньше времени сейчас только сильнее бесила Юлю.

— Она инвалид, Олег! У нее лицо перекроено, она слепнет, ни с кем не хочет разговаривать! — Юля уже не сдерживала слез. Ее изводила эта тихая, монотонная ревность к женщине, которая, казалось бы, потеряла все, но умудрялась тащить ее мужа из дома в больничные коридоры. — Думаешь, Снежная королева эфиров оценит благородство районного майора?

Савицкий тяжело, шумно выдохнул, повернулся и посмотрел на жену своим фирменным, тяжелым взглядом из-под нахмуренных бровей. В его глазах было глухое, пугающее его самого замешательство.

— Юль, перестань, — его голос прозвучал глухо и устало. — Ты ее видела вообще? Там от Платоновой только имя на картонной табличке осталось. Ей дышать больно, не то что кокетничать.

— Тогда почему ты торчишь там каждые три дня?! — выкрикнула Юля, теряя остатки самообладания. — Зачем ты возишь туда своего брата с Эвой? Что ты там ищешь, Олег?!

Савицкий замер у двери, взявшись за ручку. Пальцы сжались до побелевших суставов. Он помолчал, глядя куда-то в пол, словно впервые формулировал для себя самого ту дикую, иррациональную правду, которая гнала его в клинику наперекор всякой логике.

— Я сам не знаю, Юль, — тихо признался он. — Сам не понимаю, зачем туда еду и что ищу. Меня как под ложечку тянет. Смотрю на нее на экране… Платонова. Лоск этот, зубы белые, голос столичный. А у меня перед глазами пацанство мое дурацкое. Мне восемь было, ей пять. Жила тут, в развалюхе, которую тридцать лет назад дубами засадили. Девчонка мелкая, забитая, вечно в синяках. Я ее от отца ее бешеного тайно в старой дубраве прятал, у камня. Подкармливал. Защищал, как умел… А потом сгорел соседский дом, ее семья вскоре разбилась в аварии, и девчонку поспешно увезли какие-то родственники. Я ее больше не видел. Никогда.

Он прерывисто вздохнул, и Юля услышала, как скрипнули его сжатые зубы.

— Я тридцать лет ее не видел и о ней не думал. А смотрю на Платонову — и чертовщина какая-то. Не она это. Не может быть ею. Но взгляд… взгляд тот же. Будто тот пятилетний волчонок на меня сквозь этот глянец смотрит. И сейчас, когда ей лицо в машине сожгло… мне кажется, будто та старая деревня из детства второй раз горит. А я снова стою и ничего сделать не могу.

Он медленно опустил руку с дверной ручки, разулся, прошел в комнату и тяжело сел на диван. Стянул с плеч куртку и бросил ее рядом. Ехать в больницу прямо сейчас, под этим тяжелым грузом воспоминаний, физически было невозможно.

Юля замерла посреди комнаты. Обида, душившая ее последнюю неделю, вдруг растаяла, уступив место растерянному, щемящему сочувствию. Последние три дня лил непрекращающийся июльский дождь, и привычная летняя жара сменилась холодными, пасмурными днями. Дома было зябко.

— Опоздаешь ведь… — Юля сделала шаг к дивану и в неуверенности повертела его куртку в руках. Ревность ушла, оставив только глухое предчувствие чужой, большой беды. — Только, Олег… это не может быть она.

Савицкий поднял на жену тяжелый взгляд.

— В смысле?

— В прямом, — Юля опустила глаза, разглаживая жесткую ткань рукава. — Я ее биографию всю изучила. До единой строчки в интернете и посмотрела по базам. Она коренная витеблянка, родилась в семье учительницы и инженера, престижная гимназия, потом МГУ, журфак… Никаких сожженных развалюх на Полесье там и близко нет. Она из приличной витебской семьи. Единственный ребенок.

Олег прищурился. Оперская интуиция, дремавшая под грузом семейной ссоры, мгновенно встала на дыбы.

— Зачем ты ее биографию копала, Юль?

Юля густо, по-детски покраснела до самых ушей. Она судорожно вздохнула и поспешно, чересчур громко выдавила:

— Эва просила! Ну… для интервью своего, для архивов. Что-то с кулоном… Сам знаешь, какая она дотошная.

Олег ничего не ответил на эту очевидную ложь, но внутри у него все захолодело. Если Юля права и официальная биография Платоновой — это безупречный глянец, значит, это не память играет с ним в прятки. Значит, тридцать лет назад пятилетнего волчонка из дубравы не просто увезли. Ей стерли прошлое. Ей выдали чужую, чистую, идеальную жизнь. А его оставили с чувством, что он не успел ее спасти.

Он никогда и никому не рассказывал, но именно тогда решил пойти служить,