Тень княгини - Алеся Георгиевна Кузнецова

Он повел ее в глубину затихшего июльского сада и впервые в жизни благословлял эту тупую, неповоротливую бюрократическую машину. Чиновники украли у него триумф в операционной. Но они подарили ему дополнительные семь дней.

Семь дней, в которых не было всесильного миллиардера и капризной теледивы, а были только два безымянных человека.

Они вышли в прохладный, умытый ливнем больничный парк. Воздух пах мокрой травой, хвоей и горькой дубовой корой. Анна шла вслепую, подставив лицо сырому ветру, и впервые за долгое время не чувствовала себя уродливой. Белая повязка скрывала шрамы, темнота защищала от чужих глаз.

Они молча дошли до старой деревянной скамейки под раскидистым кленом. Марк осторожно усадил ее, смахнув ладонью крупные капли с крашеного дерева, и сел рядом, сохраняя небольшую дистанцию. Небо над головой глухо шумело листвой. Анна поправила халат на коленях и откинула голову назад, ловя лицом прохладную сырость.

— Тяжело это, наверное, — негромко нарушил тишину Марк, стараясь, чтобы его сиплый, намеренно хриплый голос из-за маски звучал как можно будничнее. — Вот так сидеть и просто ждать. Когда привык каждый день куда-то бежать, что-то решать, делать…

Анна тихо вздохнула, не поворачивая к нему закрытого повязкой лица.

— Знаешь… к темноте привыкаешь быстрее, чем к вынужденному безделью, — ответила она, и ее новый, низкий голос прозвучал удивительно спокойно. — Самое трудное — это ничего не делать. Я ведь всю жизнь работала. Без выходных, без пауз. И очень любила то, чем занималась. Мне до безумия важно было делать свое дело хорошо. Каждый день. Я как будто строила мостик в мир. А потом мой мост рухнул — и все закончилось… Теперь я даже до палаты сама дойти не могу.

Марк слушал ее, уставившись на свои резиновые тапки, и внутри у него все переворачивалось. Он чувствовал, что для нее это все не было глянцевой мишурой. Она действительно жила своей работой, горела ей, держала на плечах колоссальную ответственность и отдавала всю себя без остатка. И то, что этот «мостик» рухнул, ранило ее сильнее, чем шрамы на лице.

— Мостик никуда не делся, — тихо, но очень весомо сказал Марк, по-прежнему ломая интонацию, но не копаясь в деталях ее прошлого. — Он просто… закрыт на техобслуживание. В темноте все строится медленнее, я знаю. Но если схема верная, он выдержит. Мостик можно починить.

Анна слабо, грустно улыбнулась.

— Ты строитель?

Марк отвел взгляд на мокрую гравийную дорожку.

— Вроде того, — отозвался он сквозь марлю. — Пытаюсь чинить сломанное и строить новое. И я тоже… думал, что я всесильный. Что могу просчитать любую траекторию, любую погрешность, уберечь от любого сбоя и удара. А выяснилось, что я обычный слепой дурак. Самое важное пропустил. И теперь могу только сидеть здесь, на этой лавке, ругаться с врачами и надеяться на чудо.

Анна молчала. В сыром воздухе парка было слышно только, как крупные капли срываются с кленовых листьев и с тихим стуком падают на землю. Ей показалось, что за ворчливостью этого парня скрывается какая-то его собственная, очень глубокая и похожая катастрофа.

— У нас с тобой похожие истории, получается, — улыбнулась Анна. — Крушение человека, который привык все в своей жизни контролировать, но оказался бессилен. Это удивительно похожая и понятная история.

Она медленно протянула руку по деревянному сиденью скамьи, на ощупь нашла его крупную, горячую ладонь и слегка, ободряюще сжала ее своими тонкими пальцами.

— Ну… сидеть на лавке и надеяться вместе — это уже что-то, — тихо, с едва заметной улыбкой произнесла она. — По крайней мере, так совсем не страшно ждать. Посидим еще немного? Воздух здесь хороший.

Марк не ответил, боясь, что голос сорвется и выдаст его. Он просто перевернул свою руку ладонью вверх и бережно, очень крепко закрыл ее пальцы в своих, чувствуя, как июльский дождь мелкими каплями оседает на его плечах и ее волосах.

Глава 18. Обычные люди

Они просидели так еще минут десять в полном, звенящем молчании, пока сырость не начала пробираться под больничные костюмы.

— Ну все, Кто-нибудь, пошли обратно, — нарушила тишину Анна, шевельнув пальцами в его ладони. — Холодает. Да и тебе, наверное, тоже нужно на процедуры какие-нибудь… Опоздаешь еще из-за меня. Проводишь?

Марк глухо сипнул сквозь марлю, поднялся и аккуратно потянул ее за собой, возвращая тонкую руку на свой локоть. Он довел ее до самой двери двенадцатой палаты, сдерживая свой привычный размашистый шаг. У самого порога Анна коротко улыбнулась под повязкой:

— Спасибо. До завтра?

— До завтра, — сказал он в нос.

Но как только дверь палаты закрылась, с Марка Демидова мгновенно слетела вся его напускная больничная хромота. Он сорвал с лица марлевую маску, швырнул ее в урну и быстрым, хищным шагом бросился по коридору обратно в свой бокс. Времени не было. Семь дней, которые подарила ему бюрократия, были нужны не только для передышки в парке. С юридическими проволочками он собирался драться за ее глаза прямо сейчас.

Через двадцать минут его бронированный автомобиль уже летел по проспекту, разрезая июльские лужи. Марк сидел на заднем сиденье, со свистом выдыхая воздух сквозь сжатые зубы, и один за другим набирал номера из своей закрытой телефонной книги. Сначала главврач клиники, который принял звонок сразу же, а затем — личный мобильный замминистра.

Демидов не собирался ждать следующего четверга. Если этой системе нужны были подписи комиссии по биоэтике, он заставит эту комиссию собраться сегодня ночью. Пятьдесят миллионов евро инвестиционного гранта — слишком весомый аргумент, чтобы люди отказались пошевелиться даже в выходной. И он выслушает их аргументы тоже, потому что рисковать ее глазами не собирался.

В это же время в двенадцатой палате Анна послушно легла на казенную кровать. Сил не было, но внутри больше не оставалось того удушливого, серого мха. Наоборот, под плотной повязкой, которая после прогулки казалась чуть сыроватой, теплилось странное, ровное тепло. Ей впервые за два месяца было спокойно.

Она лежала, слушая, как за окном дождь ровно стучит по откосу, и снова думала о нем. О парне из соседней палаты. О своем нелепом, безымянном Кто-нибудь.

Почему она думает о нем?

Анна чуть нахмурилась под повязкой. Она ведь крутила в голове их разговор каждую минуту с тех пор, как закрылась дверь двенадцатой палаты. Вспоминала мягкость его, наверняка, мятой кофты, шлепанье резиновых тапок, его ворчливое, грубоватое «выше шаг и выше нос».

И главное — почему она даже не захотела спросить его имя?

В прошлой жизни