Тень княгини - Алеся Георгиевна Кузнецова

Донна слабо, горько усмехнулась под своим глухим покровом. Она видела, как близко теперь его лицо, чувствовала жар, исходящий от его тела, и ее шрамы на щеках обожгло застарелой, невыносимой нежностью.

— А тебе помог курган? — усмехнулась вдруг Тень.

Ратибор тяжело, со свистом вздохнул и снова развернулся к луне, упираясь ладонями в бревенчатый стык окна. Его широкая спина судорожно качнулась.

— Не помог, — глухо, почти беззвучно обронил князь, и эта внезапная покорность в его голосе пугала теперь сильнее, чем крик. — Десять лет прошло, а будто вчера… Я ведь тогда из похода на ятвягов возвращался. Вел отряд, кони от богатой добычи прогибались. Серебро, меха, бусы — все вез к ее ногам. Думал: приеду, наперекор отцу и матери в терем введу. Объявлю княгиней. Сделаю нашего сына законным наследником, и пусть хоть весь мир удавится от злости, а супротив Лютого не пойдет. Летел как на крыльях, коней не жалел…

Он замолчал, сжимая зубы так, что скрипнула челюсть. Лунный свет безжалостно подчеркнул глубокую, горькую складку у его рта.

— Приехал. А вместо терема ее — черные головни да зола по ветру летает. И мать моя старая стоит с младенцем на руках. Говорит: «Сгорела твоя Дара. Ночью загорелось все, еле мальчишку твоего из огня выхватить успели. Нет ее больше, князь. Смирись». Внутри у меня тогда все выжгло, Донна. Словно я сам в том огне остался. Три дня и три ночи спать не мог, выл как пес побитый, пока дружина в страхе к воротам прижималась.

Ратибор обернулся к ней, и в его глазах блеснуло шалое, страшное воспоминание.

— Приказал насыпать ей самый большой курган у излучины Ясельды. Такой, чтобы с дальних дворов видели. Полгородища землю мешками таскало, челядь спины ломала, роды дреговичей согнал со всех околиц. Мы тризну такую справили, какой эти леса от сотворения мира не видели. Десять отборных коней на костер бросили, оружие кованое, золото ятвяжское ведрами в землю зарывали, мед рекой лился… Дреговичи три дня выли, три дня богов молили, чтобы приняли душу Дары. Я думал засыплю курган золотом, справлю тризну по-княжески, и отпустит. Уважу ее память, задобрю богов, и сердце болеть перестанет. -

Он сделал шаг к Донне, почти вплотную приблизив свое измученное лицо к ее черному капюшону. От него пахло горькой полынью и старой кожей.

— Не отпустило. Насыпал ей курган — а засыпал себя. Золото в земле гниет, трава на холме каждый год зеленеет, Светозар вон вырос, а я каждую ночь к этому пепелищу возвращаюсь. Так что ты права… не помогает курган. Мы с тобой оба на этом пепелище стоим, Донна. Два погорельца.

Он медленно, нерешительно протянул руку и коснулся края ее черного покрывала, но не сорвал его, а лишь удержал пальцами, словно прося защиты от собственной памяти.

— Я всю жизнь думал, что она сгорела вместе с теремом. А потом там, у той дубравы, ты сказала о той, что знала, как цветет лотос. И я все думаю теперь… Или мать меня обманула… Или я слушать тогда не захотел никого… Или Дара из огня вырвалась, да выжить все равно не смогла… Только теперь стало еще хуже, когда знаю, что не погибла она сразу.

Он помолчал и сел на лавку.

— Посиди со мной, Тень. Не уходи к себе. Мы оба знаем, каково это — жить, когда внутри один только пепел.

Глава 20. Луна сама спустится

Глухой, изломанный голос Ратибора, рассказывающий в темноте терема о сгоревшей Даре, о кургане у Ясельды и о любви, которую не залить ни одним дождем, постепенно таял, уносимый шумом ливня. Вспышка луны за окном IX века сменилась ровным, глухим покоем. Анна попыталась открыть глаза под плотной повязкой-блиндажом.

Она больше не рвалась к зеркалу, не кричала и не ломала ногти о стену, как в первые дни. Память Донны, заживо похороненной в древнем детинце, проросла в нее, став ее новой, непробиваемой броней и странно успокаивая. Левая щека больше не горела яростным жаром — она чесалась тягучим, заживающим зудом. После четырех дней медикаментозного сна эта звенящая, глубокая тишина казалась спасительной.

Она лежала в просторной, тихой VIP-палате, которую больше не могла себе позволить, но тем не менее каким-то образом получила. Анна не копила деньги. Она жила одним днем и всегда знала, что сможет на жизнь заработать. Своим лицом. Своими эфирами и программами. До этого момента. Сейчас она вообще не представляла, что станет делать после того, как выйдет отсюда.

Анна замерла, ловя ухом каждый звук из коридора. Она ждала. Ждала, когда приоткроется дверь и раздастся знакомое, чуть шаркающее шлепанье резиновых тапок ее немного ворчливого «Кто-нибудь». Ей до щемления в груди хотелось снова на ощупь найти рукав его кофты и почувствовать тепло его крупной, надежной ладони. В этой абсолютной невидимости он стал ее единственной точкой опоры.

Дверь палаты тихо скрипнула. Кто-то вошел — осторожно, как ей показалось, на цыпочках. Анна инстинктивно повернула голову к источнику звука, ее сердце сделало короткий, радостный кувырок, а губы сами собой дрогнули в робкой улыбке.

Но улыбка тут же застыла.

Шаг был не тот. Слишком легкий, мягкий, кроссовочный. Вошедший остановился у тумбочки, неловко задел пластиковый стакан с водой, судорожно поймал его и тихонько, испуганно выдохнул.

— Ой… извините, пожалуйста, — робко пролепетал совсем молодой, ломающийся басок. — Я думал, вы спите…

— Ничего, — тихо, сдерживая вздох разочарования, отозвалась Анна своим новым, гортанным голосом. — Боря, это ты?

— Я. Медсестра попросила зайти и узнать, вдруг вам что-то нужно.

— Нет, все хорошо. Иди, Боря, отдохни тоже.

Мальчишка испуганно зашаркал подошвами к выходу, и дверь с мягким щелчком закрылась, снова погружая палату в тишину.

Анна откинула голову на подушку, слушая монотонный стук дождя. Ей даже стало странно от собственного состояния. Какая дикая, немыслимая перемена. Она, Анна Платонова, которая всю жизнь просчитывала мужчин заранее, сейчас сидела в темноте и до боли в ключицах ждала обычного соседа по отделению. Хмурого, чуть простуженного, судя по голосу, парня с чудным, нелепым прозвищем Кто-нибудь.

Даже идеальный Марк Демидов отступил перед его простым «выше нос». Но Марк был ее стыдливой, несбывшейся любовью из прошлого. Красивой, невозможной сказкой, которую туман на трассе отрезал навсегда. Марку нужна была королева. Причем такого космического