Тень княгини - Алеся Георгиевна Кузнецова

уровня, что даже Анна Платонова, судя по всему, немного не дотягивала. Иначе чем еще объяснить, что все их случайные пересечения взглядов так и остались на уровне случайных, не перерастая во что-то более личное?

А этот странный чужак в мятой кофте… ему королева точно была не нужна.

Анна улыбнулась, задумавшись, как бы повел себя ее новый друг-строитель, узнав, что рядом с ним в соседней палате бывшая телезвезда. На слове «бывшая» ей захотелось отвернуться к стене. Анна так и не привыкла к мысли, что больше никогда не сядет в кресло диктора с идеально сияющим, красивым гримом на ровной коже. Не вопьется взглядом в телесуфлер. И не скажет: «Добрый вечер. Сегодня с вами Анна Платонова, мы начинаем обзор главных событий страны».

Тяжелая пластиковая дверь палаты снова тихо вздохнула, впуская полосу света из коридора. На этот раз Анна не ошиблась. Шаг был тяжелым, медленным, с характерным ленивым шлепаньем резиновых подошв. Вошедший устало прислонился спиной к косяку, и Анна услышала его глубокий, прерывистый выдох. В руке у него звякнул пластиковый поднос с больничным ужином.

— Опять у них этот дурацкий ячневый суп, — негромко, сильно давя в нос простуженной хрипотой, нарушил тишину Марк. Он прошел вглубь палаты, шурша своей кофтой, и со вздохом опустился на стул рядом с ней. — Скоро лаять начну от этой диеты. Что, не спится?

Анна повернула к нему закрытое повязкой лицо, и внутри у нее наконец отпустило тугую, натянутую струну. Ворчание про суп мгновенно вымело из ее головы и телесуфлеры, и старые страхи.

Пришел.

Настоящий, живой.

— Не спится, — тихо, гортанно отозвалась она, протягивая руку по одеялу. — Боря заходил. Тебя долго не было, Кто-нибудь.

— У меня хорошие новости, — хрипнул он сквозь марлевую маску, бережно перехватывая ее пальцы своей широкой, горячей ладонью. От его руки пахло свежей уличной сыростью — он только что был под ливнем на крыльце, пытаясь успокоиться после министерского боя.

— Хорошие новости? — Анна слабо улыбнулась. — Откуда ты можешь знать новости? Ты же из палаты выходишь только на крыльцо и в парк.

— Шел мимо поста медсестры на свои процедуры, — буднично соврал Демидов. — Слышу — заведующая с главным спорит, бумаги подписывают. В общем, твои профессора там все поделили, подписи привезли. Операция запланирована на завтра. С самого утра за тобой придут. Так что твой мост починят раньше, чем мы думали.

Анна замерла. Пальцы в его руке непроизвольно сжались. Надежда и страх столкнулись внутри нее, высекая холодную искру.

— На завтра… — тихо повторила она. — Знаешь… мне сегодня впервые по-настоящему страшно. Из-за того, что будет потом. Я ведь никогда не умела копить, Кто-нибудь. Жила одним днем, знала, что лицо и голос всегда меня прокормят, что я могу заработать сколько угодно в любой момент. А теперь… Выйду я из этих стен, и куда мне? Без работы, без прежнего лица, без денег… Куда идут поломанные люди, которых нельзя починить как мост?

Марк замер под марлевой маской. Ее беззащитность полоснула его по сердцу сильнее любого скальпеля. Великая Платонова открывала ему — безликому соседу на пластиковом стуле — свою самую сокровенную, самую земную уязвимость.

— Поломанные люди никуда не идут, — тихо, но с такой литой, непреклонной мужской силой произнес он, что Анна невольно вздрогнула. — Их забирают мастера. Те, кто понимает, из какого материала они сделаны. И умеют все починить. Без куска хлеба ты не останешься. Тебе нужно только одно — дышать и завтра не бояться. Выше нос. Прорвемся.

Анна грустно, но удивительно спокойно улыбнулась. Сила Донны, державшей в руках негласную власть над чужим детинцем из своей каморки, мягким теплом разлилась по ее венам.

— Спасибо тебе, — прошептала она, глубже зарываясь щекой в подушку. — Хороший ты человек, Кто-нибудь. Странный, ворчливый, но… надежный. Посиди со мной еще немного? И открой окно, чтобы лето чувствовать. Воздух сейчас свежий…

Марк не ответил. Молча встал, открыл окно и снова сел рядом с ее кроватью. Крепче закрывая ее пальцы своей ладонью, глядя на ее бледный профиль, он мысленно поклялся, что завтра его ИИ-модель поведет лазер по ее сетчатке мягче, чем самый бережный в мире доктор.

— Интересно, можно ли любить так, что потом годами горит внутри от невозможности этого чувства, — вдруг ни с того ни с сего сказала Анна.

— Можно, — тут же ответил он.

— Расскажешь?

— Нечего рассказывать. Не всем дано дотянуться до луны. Ясно?

— Почти, — Анна тихонько повела плечом под одеялом. — А она, значит, луна?

— Вроде того. По крайней мере, ячневый суп, думаю, точно никогда не ела.

На этой фразе они тихо, одновременно рассмеялись — этот короткий, общий смех в залитой сумерками палате вдруг стер между ними последние остатки больничной неловкости.

— А ты? — осторожно, понизив голос, спросил он, и его ладонь на ее пальцах едва заметно дрогнула. — Горела когда-нибудь?

— Эй, Кто-нибудь! — Анна слабо щелкнула уцелевшими пальцами правой руки, пытаясь поймать прежний, капризный тон теледивы, но в ее новом гортанном тембре проступила лишь мягкая ирония. — Такие вопросы девушкам бестактно задавать. Особенно когда они совсем уродливые и слепые.

Марк молчал несколько секунд. В открытое окно влетел порыв ветра, пошевелив край марлевой занавески. Он смотрел на ее лицо, скрытое белым блиндажом повязки, на шрамы, проступающие у виска, и внутри у него все переворачивалось от дикого, яростного желания сорвать эту чертову маску, назвать свое имя и забрать ее отсюда навсегда. Увести ее в свою жизнь, найти для нее лучшие клиники, защитить ее от навалившейся тьмы.

Но он знал: сейчас — нельзя. Иначе рухнет их тонкий мост.

— Звучит как идеальная жена, — глухо, с какой-то тяжелой, горькой усмешкой выдавил он сквозь марлю, меняющую голос, и в его сиплом басу прорезалась пугающая, жесткая нежность. — Такую точно никто не уведет. И она… сама никуда не уйдет в темноте. Будет сидеть дома и ждать своего строителя.

Анна не ответила. Под ее повязкой, в абсолютной черной пустоте, эти слова почему-то не ранили ее. Они изумили. Даже согрели — грубо, неловко, до неприличия.

Он говорил так, будто ее слепота и шрамы не отменяли саму возможность быть чьей-то женщиной. Будто она еще могла сидеть у окна, ждать кого-то к ужину, ворчать из-за остывшего супа, быть смешной, упрямой, неудобной — и все равно нужной.

В прежней жизни Анна привыкла, что ее хотели как картинку, как победу, как доказательство мужского статуса. А этот странный парень шутил так, будто в ней можно было увидеть не разбитую телезвезду, не бывшее лицо страны, а будущую жену какого-нибудь несносного