Тень княгини - Алеся Георгиевна Кузнецова

ненавистью порода оживала в одиннадцатилетнем Светозаре. В нем рядом с яростью отца и деда-князя, холодом бабки-княгини, приказавшей убить ее, соединилось упрямство его второго деда-воеводы и эта неуловимая, опасная степная свобода второй бабки, которую лесные люди так и не смогли выжечь из их крови, хотя за эти годы о ней стерли любую память в детинце. То, что оставалось невидимым для лесных дреговичей, сразу бросалось в глаза ей самой. В развороте худых плеч, в привычке хищно прищуриваться на солнце и в том, как Светозар, забывшись, сидел на траве, скрестив по-восточному ноги, сквозь славянскую стать упрямо прорастала дикая, вольная порода.

Донна знала: славянские витязи сильны в пешем строю, за стеной из тяжелых дубовых щитов. Но ее мать-рабыня давным-давно обучила маленькую Дару тому, что умели только степные всадники — великие хозяева открытых равнин. Она научила ее сливаться с лошадью в одно существо.

И теперь, видя, как загораются тем же огнем глаза молодого княжича, глухими вечерами, когда городище затихало, Донна уводила Светозара на тайное место, которое присмотрела среди болот. Глухая, скрытая от чужих глаз песчаная пойма пересохшего ручья, окруженная со всех сторон непроходимой стеной старого ольшаника, надежно скрывала их от всего мира. Стража на валах, видя, как каждый вечер уходит княжич, докладывала Ратибору, что мальчик водит коня на вечерний водопой, но у самой кромки леса его всегда встречала Тень.

Здесь, на мягком речном песке, который намертво глушил сокрушительный стук копыт, их защищал сам июльский туман. Стоило солнцу упасть за верхушки елей, как низину затапливало густое, белое болотное марево, отсекая пятачок земли от зорких глаз дозорных со сторожевых башен. В этой молочной тишине, где звук шагов тонул в песке и сырости, Тень в первый же день сдернула с коня тяжелое славянское седло.

— Ваши воины держатся за повод и ждут удара, — хрипел из-под черного льна ее измененный гортанный голос. — Но степные народы управляют конем одними коленями. Твои ноги — это воля зверя, зато твои руки будут свободны.

Светозар падал, сбивал колени в кровь, но поднимался с бешено горящими глазами. За месяц Донна научила одиннадцатилетнего сына тому, от чего у любого из воевод Ратибора отвалилась бы челюсть: управлять жеребцом на полном скаку без рук и вскидывать лук, оборачиваясь в седле назад, посылая стрелу точно в цель на слух, по звуку ветра.

— Кто ты? — тяжело дыша, спрашивал потрясенный Светозар, глядя на черную маску Тени после очередной безупречной стрельбы. — Откуда болотная ведьма может знать повадки степных дьяволов?

— Тень знает все, княжич, — глухо отвечала она, бережно заправляя его русый локон, взмокший от пота, за ухо. — Учись. Придет день, и это спасет жизнь тебе, а может, даже твоему отцу.

Ратибор Лютый тоже изменился. К нему больше не приходили ночами женщины. Дворовые девки, раньше выпрашивавшие у него византийские стекляшки и арабские дирхемы, теперь возвращались из верхних сеней ни с чем, испуганно пожимая плечами. По ночам князь часами стоял у волокового окна, хмуро глядя на огромную луну, и его одиночество тянулось к темноте.

Донна, замиравшая за рубленой стеной, всегда безоговорочно различала его тяжелые, бессонные мысли. В сонной тишине терема бревна дышали вместе с ними. Она слышала каждый его неровный шаг, глухой стук сброшенных на пол боевых поручей и то, как мучительно долго он молчал у окна, выдыхая сырой июльский воздух. От этого чужого, сильного одиночества за стеной ее собственная, выжженная казнью душа выла раненым зверем. Ей хотелось содрать с себя черную ткань, закричать своим прежним, чистым девичьим голосом, броситься к нему, прижаться к этим шрамам на его груди Но Дара давно была мертва. А Тень не имела права на живую любовь. Ее уделом было слушать его дыхание сквозь холод дубовых рубленых бревен.

Но вдруг эта звенящая ночная тишина изломалась. Донна замерла, переставая дышать, когда у самого ее уха раздались сперва тяжелые шаги, а потом глухой, царапающий звук. Железный засов на дубовой двери между его княжескими покоями и ее каморкой, наполненной запахами сухих трав, медленно, с тяжелым, неохотным скрипом сдвинулся в пазах.

Сердце сделало страшный, удушливый кувырок и упало куда-то вниз, в ледяную дрягву. Этот крошечный звук отозвался в ее обгоревшем теле, давно покрытом новой грубой кожей, такой дикой и страшной болью, словно в нее снова плеснули кипящим маслом. Засов еще раз дрогнул, и дверь распахнулась, впуская в ее темноту свет луны из княжеских покоев.

Глава 13. Лунный порог

В момент, когда железный засов на двери дрогнул, Донна рывком вскочила с лавки. Спасительный сон, в который она так старалась провалиться, улетучился без следа. Тонкий привозной лен ее длинного покрывала взметнулся черным крылом, когда она отпрянула к самому дальнему углу своей узкой каморки, спиной впечатавшись в бревенчатый сруб.

Тяжелая дубовая створка распахнулась беззвучно, но так стремительно, словно ее толкнул внезапный порыв пролетевшего над лесом болотного шквала.

В каморку, напрочь вытесняя привычную, пахнущую сухой полынью и багульником темноту, хлынул холодный, пронзительный свет полесской луны. Ядовитый серебряный луч перерезал комнату наискось, высвечивая кружащиеся в воздухе пылинки, пучки сушеных трав под потолком и глиняные кувшины на полках.

В дверном проеме, разделявшем их комнаты, высился огромный, монолитный силуэт Ратибора.

Донна, взяв себя в руки, сделала шаг вперед. Теперь они стояли друг напротив друга. Их разделяло несколько шагов — ничтожное расстояние, которое сейчас казалось Донне непреодолимой пропастью между жизнью и смертью. Ее сердце колотилось в груди так бешено и глухо, что этот стук, казалось, должен был вибрировать в самих бревнах терема. Но вокруг была оглушающая тишина. Под черной тканью, скрывавшей ее от висков до ног, новая, уродливая кожа на плечах и груди горела живым огнем, словно засов сдвинулся не на двери, а на ее собственной, выстраданной броне невидимости.

Князь молчал. Он стоял, тяжело прислонившись широким плечом к косяку, и его рука, лишенная дневных боевых поручей, неподвижно лежала на резной створке. На нем не было ни грозного шлема, ни кольчуги — лишь длинная, до колен, исподняя рубаха из тонкого привозного льна, расстегнутая у самого горла. Без пояса, в этой белой ночной одежде, он казался огромным призраком. Только на его крепких, покрытых шрамами запястьях тускло и тяжело поблескивали массивные серебряные обручи — знак княжеского рода, который он не снимал даже ко сну.

В этом безжалостном лунном свете Донна впервые за много недель могла разглядеть его лицо так близко. И то, что она увидела, заставило ее