Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов

— Откуда вообще взялся этот автобус? Ни водителя, ни номеров… Криминалисты работают, но что они там наработают? И, по инсайдерским данным, правление ни в коем случае не собиралось устраивать денежные раздачи во время митинга. Оно скорее собиралось подаваться в бега.

— А пострадали только члены правления? — решил я проверить полученную информацию.

— Да нет. Там еще пара активистов комитета дольщиков. Может, просто потому, что стояли рядом в этот момент.

Сагдулаев вздохнул.

— Если мы принимаем версию о теракте, то можно так думать. А мы что, разве уже приняли эту версию?

Я снова пожал плечами:

— Другой-то нет.

Мы помолчали некоторое время, оба глядя в окно. Версии там не реяли.

— А этого психопата ты как сам объясняешь? — спросил он.

— У меня есть… одна девчушка лет двенадцати, так вот она мне сказала, очень долго думала и сказала, что это Вивальди проснулся и мстит скверным исполнителям за то, что коверкают его музыку.

Сагдулаев удовлетворенно кивнул:

— Вот это, я понимаю, версия.

* * *

По дороге домой я зашел, проверил — не объявился ли Ипполит Игнатьевич? Не объявился.

Вечером позвонила Василиса.

Интересная в разных смыслах тридцатипятилетняя (примерно) женщина, очень образованная. Конечно, со своей какой-то предысторией, слава Богу, оставшейся мне практически не известной. Мы познакомились с нею во время одной странной поездки года три назад. Нет, уже четыре. Я тогда в очередной раз как-то повис в безвоздушном пространстве. Ни работы, ни женщины, ни определенных планов на будущее. Мама уже умерла к тому времени.

Дело было в Арзамасе.

Я тогда решил вернуться к серьезным делам, раз рухнули проекты трудового обогащения — я имею в виду издательство наше несчастное «Серебряные века». Собирались сорить Северяниным и Кузминым на книжных развалах, а кончилось все буклетами, меню да пригласительными билетами на дрянные перформансы.

«Нет, — сказал я себе в очередной раз, — все же было у меня за спиной и кое-какое краеведение, и культурологические порывы — отчего же не одуматься!»

Я стал обзванивать знакомых, нет ли какого-нибудь приличного, но денежного дела — например, написать очерк о прииске или колбасном заводе; если какой-нибудь солидный монастырь нуждается в продвижении на московские печатные арены, я тоже готов. Иные из знакомых обрабатывали мемуары состоятельных егерей или пивоваров — тоже работа. Сейчас все кинулись отращивать себе прошлое. Мне помогли в журнале «Снасть»; в сфере его интересов были в основном рыбалка и охота. Редактор некоторое время ковырялся карандашом в ухе, и я даже отвернулся: мне не хотелось думать, что он оттуда добывает для меня идею. Он предложил мне съездить в Арзамас. Одна новенькая фирма из тех краев задумала выйти на столичный рынок с идеей «настоящего рождественского гуся». Я должен написать очерк — «Гусиные сапоги». Дело в том, что, по легенде, в старину из арзамасских краев гусей гнали стадами до Питера, и им это было не в тягость, потому что от густой местной грязи у них на лапах образовывалась керамическая обувь. Заведомая чепуха, но деньги предлагались хорошие. Я поехал. И уже там, на месте, как-то пересекся с делегацией московских историков, прибывших на Никоновские чтения. Выпили вечером в буфете гостиницы, сошлись. Оказались отличные ребята. А утром я на правах нового друга потащился на заседание в местный пединститут. Там такие были борения… Оказалось, что до сих пор с Расколом все так неясно… И Никона некоторые считают выдающимся государственником, а другие — исчадием ада. Причем чувствовалось, что местные, арзамасские, несмотря на хозяйскую обязанность угождать гостям, стояли против москвичей каким-то невидимым фронтом. И москвичи, чувствуя сопротивление, немного мямлили, жались. Одна только девушка Василиса рубила с плеча, выступала от чистого научного сердца.

Вечером в специальном институтском зале сели за стол. Пили. Тут же стояло пианино, затеялись песни. Хорошие, душевные — «Вот кто-то с горочки спустился» и тому подобное. Много говорилось, что провинция — это не Москва, она лучше, она поет душевнее и хранит что-то такое, что в Москве разбазарили, расторговали, и мелодий нет после Свиридова, с чем я был согласен, хотя про себя думал, что не все в этой правде правда. В какой-то момент я оглянулся на оставленный стол. И увидел жутковатое зрелище. Кандидат наук Василиса сидела на дальнем краю, а к ней с двух сторон клонились бороды шести или восьми суровых арзамасских знатоков. Василиса бойко и твердо отвечала во все стороны, но было понятно, что ей не совсем по себе.

Я пришел на помощь. Сел рядом. Мгновенно разобрался в ситуации: наивная никонианка отбивалась от самых натуральных, хотя и ученых, староверов. Это были не современные люди, а просто Аввакумовы кумовья. Они так сверкали глазами, что можно было подумать — только мысль о возможном привлечении к ответственности мешает им обойтись с ней по своему желанию.

Образование у меня незаконченное химическое и заочное журналистское — значит, никакого образования, но я собрал ошметки знаний, прибавил немного цинизма и юмора и тремя этими плетками отогнал бородачей на безопасное расстояние.

В этот вечер я был за свое речевое рыцарство вознагражден. Тут дело было именно в этом — в благодарности спасителю. Разумеется, ни мои интеллектуальные способности, ни внешние данные были ни при чем. Никонианка оказалась в моей койке не из-за пошлой какой-нибудь эмансипированности. Скорей, она была даже неразвита в этой части и многого стыдилась. Ей и правда понравился мой поступок. Ее интерес усугубился тем, что я честно признался ей — все случившееся для меня удивительный анекдот, и я уже предвкушаю, как буду веселить им своих московских знакомых. Оказывается, не все живут так, как я. Я помню только имена своих деда и бабки, да и то только по материнской линии. Мой прадед сливается с серыми народными толщами где-то на достолыпинской Украине, и это ни в малейшей степени меня не волнует. Мне даже и детство собственное не вспоминается. Вот будущее — оно интересно. Очень, очень меня занимает — что там впереди!

Юмор же нашей ситуации в том, что вдруг на обычном институтском банкете самая что ни на есть густая история вырастает из черной чащи этих бород в натуральную величину и норовит схватить тебя за горло реальными староверскими руками.

«В общем, у каждого свой арзамасский ужас», — пошутил я, демонстрируя начитанность.

Она, конечно, завела песню о том, что человек без прошлого и народ без прошлого — это и не человек, и не народ. Что «былое грядет».

Да, уважаю, уважаю я все это: и Карамзина, и Соловьёва, и Минину с Пожарским кланяюсь, не говоря уж про Курскую дугу, — но