Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов

Сагдулаев был недоступен.

— Так надо же что-то делать, — сказала Майка.

Представляю, до какой степени не было ничего в моем взгляде, когда я на нее посмотрел.

— Вот. — Она достала из кармана куртки сложенную газету. — Помнишь?

Я взял ее — теплая, затертая газета. «МК».

— Поедем поговорим с ними.

— С кем?

Она предлагала пообщаться с музыкантами, избитыми на прошлой неделе в подземных переходах метро. Зачем? Прежде всего, ей это было почему-то очень интересно. Она ждала новой встречи со мной, потому что «они» не согласились с ней этим заниматься. А одну ее не отпускают.

— Кто это «они»?

— А, неважно, — махнула она рукой.

— Но я тоже не хочу этим заниматься.

— Но надо же что-то делать. Можно поехать искать дедушку.

— И ты знаешь, где его искать?

— Да.

Я кивнул — говори!

— В том доме с вышкой.

Я вспомнил дом с вышкой и, надо сказать, ничего безумного в предположении девчонки не увидел. Если вся остальная поверхность нашего незнания о том, где он находится, была идеально гладкой, то в этом месте явно ощущалась микроскопическая шероховатость. «Почему мне самому это не пришло в голову?» — так обычно говорят в таких ситуациях. Я ничего не сказал. Не дал Майке возможности подрасти в собственных глазах. С ней и так непросто. А уж с загордившейся, хапнувшей лидерство в нашем тандеме намучаюсь. Но вместе с тем надо обдумать: что за домик? Князь там какой-то мутный Кувакин, сталинская шарашка — уже набор для небольшого борща… Но, в самом деле, не сунешься же прямо сейчас к воротам — тук-тук, а не спрятался ли здесь у вас некий странный дедушка?

Надо подумать.

Попозже и вместе с компьютером. А девочку так и так надо чем-то занять.

— Поедем.

— К дедушке? — Она вскочила, как какая-нибудь супервнучка.

— Нет, к музыкантам. Какой там поближе?

Она бросила взгляд на потертый газетный лист.

— Переход с «Театральной» на «Охотный ряд».

* * *

Мы за целый день работы нашли четверых.

Первый стоял на вершине длинного пологого подъема, по которому, тихо шаркая, брели с разной скоростью пассажиры. Перед распахнутым на полу футляром он мастеровито наглаживал скрипку длинным смычком.

Я бросил десятку в кучку монет и мятых бумажек и остановился, дожидаясь конца композиции. Он сразу же оборвал исполнение и уставился на меня подозрительным взглядом.

— Что вам угодно?

Худой, длинный, очень похожий на скрипача скрипач.

— Я из газеты.

— На тебя было нападение, — тут же торопливо добавила Майка.

Ему явно не хотелось отвечать. Дурацкая история, чепуха какая-то. Ну налетел вдруг какой-то мужик. Кричал не по-нашему.

— Он вас ударил?

— Да нет, только перед носом махал кулаками. И все кричал что-то — по-итальянски, кажется. Или по-испански. И одет был странно.

— А откуда он взялся?

Скрипач пожал плечами. Он не мог объяснить. Он не смотрит на идущих мимо, когда играет, часто глаза просто закрывает, чтобы сосредоточиться. Может, этот крикун выскочил из-за спины, а может, отделился от толпы, что плывет навстречу.

— И чем все кончилось?

— Да ничем — я отвернулся и снова стал играть. Он выругался…

— По-нашему? — быстро спросила Майка.

— Н-нет, но было понятно, что выругался, драться лез.

— Да-а?

— Да ерунда. Ну нос немного разбил. И его увели. Два милиционера, у них там дверь. Вон, — он махнул смычком перед собой.

— Понятно, — сказал я, тоскуя от бессмысленности всего этого.

— А как одет? Ты сказал, одет был не так, — влезла снова Майка.

— Ну странно. — Скрипач потрогал концом смычка щеку. — Театрально. Камзол как будто. Чулки от колен. Только грязный очень, вернее, оборванный. Старое все, заношенное.

Это было непонятно, но переспрашивать было лень.

— А что это вас так заинтересовало?

— А кучу музыкантов в тот день побили, — ответила музыканту Майка.

— Меня не побили.

— Спасибо, — сказал я.

Указанная милицейская дверь была закрыта, чему я втайне был рад.

На переходе с «Белорусской» кольцевой на радиальную, возле суровых партизан, никто в этот день не играл, хотя «МК» определенно указывал, что тут был инцидент. Неужели инцидент, закончившийся трагически для исполнителя? Майка не приняла моей шутки: ее это расследование занимало всерьез.

С «Белорусской» мы отправились в подземный переход под Новым Арбатом. Тот, что ближе всего к Садовому кольцу.

Вообще-то, если рассуждать логически, то все открытое воздушное пространство города принадлежит всем гражданам в равной степени. Мне часто забредает в голову эта мысль. Почему отдельные граждане позволяют себе пытать всех прочих своим жутким пиликаньем и вытьем? И, что самое фантастическое, получают за это деньги? Обычный нищий стоит в сторонке, его можно не увидеть, а побирушку-музыканта не можешь не услышать — не бегать же мимо них, закрывая уши руками. Получается какой-то прямо налог на возможность пользоваться одним из органов моих же собственных чувств.

Некоторые улицы невозможно форсировать подземным образом, вырытые переходы захвачены звуковой заразой. Мучительнее всего — самозабвенные чистенькие старушки, выводящие почти правильными, но беспросветными голосами «Мой костёр в тумане светит…» и «Ту заводскую проходную, что в люди вывела меня…».

На этот раз нас ждала встреча с пьяненькой шайкой из пяти парней, двух гитар, двух девиц и большого количества пивных бутылок, стоявших и валявшихся вдоль стенки. Один из ретиво рубивших по струнам парней изображал какое-то англоязычное рычание, одна из девиц с беспредельно глупой улыбкой топталась в центре перехода, держа за козырек перевернутую бейсболку. Собирала дань с проходящих, великодушно прощая тех толстокожих, кто не хотел раскошеливаться за предоставленное искусство.

Я пустил вперед Майку. Вскоре мы разговорились с ними. «Нет, — сказали они, — того, кого били, здесь сейчас нет. Он вообще скрипач. А где его найти? А идите к театру на тот Арбат, на Старый. А как его кличут? Нет, он не рокер и не курит, у него нет кликухи».

Мы этого рокера без кликухи все же нашли. Он не играл в тот момент, когда мы к нему обратились с вопросом. Ел бутерброд — не уличную шаурму, а нормальный домашний: хлеб, котлета. Одет был бедно, но чисто. Сидел на раскладном матерчатом стульчике рядом с художником-карикатуристом. Футляр со скрипкой держал между ног.

— Я не знаю, откуда он появился, этот человек. Лет так пятьдесят ему, в дурацком костюме, как с маскарада. Может быть, из театра прибежал. Актер рехнувшийся. Тут Вахтанговский рядом.

— Размахивал кулаками? — спросил я.

— По-чужому кричал? — добавила Майка.

— Ничего не кричал и не размахивал. Вырвал у меня скрипку и хотел ударить об стену. Ну я не дал, конечно. Тогда он кулаком меня сюда, где шея. Хотел в челюсть, наверно. Дрался плохо. Но люди