Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов

от потного виска сопящего крота. Я видел сбоку капельку белой пены в самом углу его слипшегося глаза. Он не отреагировал на мое вторжение. Он размышлял. Впрочем, почему же не отреагировал — он перестал работать губами. Интересно, что будет? Полезет драться? Основания для этого есть — я вторгся в приватный процесс, но вместе с тем он же сам придал ему максимально публичный характер. Мы все вместе находимся в общественном месте и, главное, в очень стесненных обстоятельствах. Для того чтобы что-то предпринять, ему придется как минимум освободить свои руки. Кроме того, вторгся я, строго говоря, не хамя, а как бы по необходимости. Вот если бы я спросил, как пройти в библиотеку, это было бы издевательством. А вдруг у меня и правда нужда в точном времени. Я таблетки принимаю по часам.

Из этой в высшей степени жизненной ситуации нас выручила Дюймовочка. Она все время перед этим обнимала партнера руками за шею, и в одной из них был мобильник. Она ткнула в клавиатуру большим пальцем и сообщила, что сейчас:

— Без двадцати одиннадцать.

И тут же поезд затормозил. На этот раз выход был справа, и я вышел. Почему-то довольный собой.

* * *

Петрович выслушал мой рассказ, глядя исподлобья, не перебивая. Он сидел в своем крутящемся кресле, вцепившись большими работящими руками в подлокотники. Обычно он любил описывать полукруги вправо-влево, как бы рассматривая сообщаемую новость с одной стороны, потом — с другой. Сейчас его как будто пригвоздило. Неужели жуткость моего рассказа? Я вспомнил о неприятных его переговорах на «Китеже». Пожалуй, мне бы не стоило лезть к нему со своими интересными глупостями. Банкротство — это круто. Не то что пропавший чужой, неприятный дедушка.

Впрочем, духа уже состоявшейся катастрофы я в офисе не почувствовал. Все так же пялились в плоские мониторы сотрудницы, секретарша бойко трещала в телефонную трубку. Никто не выносил коробок с вещами. Только вот у меня сняли табличку. Мне опять стало немного обидно. Старый друг пожертвовал мною в первую очередь. Я попытался напомнить себе, что это же он давал мне работу два последних года, просто вынул ее, как фокусник, из воздуха и подарил, но благодарность не то чувство, которое можно переживать до бесконечности.

— Ну и что? — спросил Петрович равнодушно. — Взяли подписку о невыезде?

— Нет. Следствие-то не возбуждено. Но мне от этого не легче. Почему-то.

— А я тебе объясню почему.

— ?

— Твой подполковник, он был третьим в этой машине, которая сбила бабку.

У меня широко открылись глаза, даже выпучились — я видел это на своем отражении на застекленном портрете президента у Петровича за спиной. Я резко сузил глаза: так я выгляжу умнее.

— Иначе бы он так не рыл землю. И не сидел бы в камере.

Я вспомнил, что Марченко упоминал о третьем. Но о третьем ничего не знал Ипполит Игнатьевич. Это и понятно. Третий, видимо, случайно примазался к наряду — выпили вместе после службы или что-то в этом роде. Решили подвезти подполковника до дома. И его сразу же, как начальника, «отмазали», на самом первом этапе. Просто не вписали даже в фальсифицированный протокол. Но он-то вину свою чувствует и не хочет отвечать, как Рудаков и тот, второй, Карпец. Тогда надо разобраться с ролью дедушки. Он мстит только двоим, только штатным членам экипажа? Только вписанным в протокол? Ведь о третьем старик не заикался. Но Марченко все равно боится. Чего, спрашивается? Что старик со временем докопается до факта и его присутствия в пьяной машине? И узнает об отвратительной роли инициатора бегства с места преступления. А может, уже и знает. Становясь на колени перед Рудаковым, он подразумевал и Марченко.

В любом случае подполковник уверен, что Ипполит Игнатьевич действует по каким-то пока неведомым каналам.

Ничего не скажешь, фигурка получается зловещая — наш разъяренный вдовец. Зная его педантичный характер, я был уверен, что он будет докапываться до самых мелких деталей правды. Не верилось только в то, что у разгромленного горем пенсионера отыщутся силы для осуществления исчерпывающей и трудно организуемой мести.

Но было еще и такое соображение: действует не старик, а какая-то сила, а он, наоборот, не хочет, чтобы она действовала. Он же просил Рудакова — покайся! И Марченко, судя по всему, о чем-то таком догадывается. Он боится не Ипполита Игнатьевича, а того, чего и сам старик боится.

Сказать по правде, подполковника мне было не жалко, пусть бы даже им руководил и страх смертельной угрозы, нависшей над ним. Я вспомнил свою газовую камеру, свои позорные панические вспышки, свою тягучую тревогу, до сих пор еще не утихшую. И подполковник с его многословными, назойливыми разоблачениями мирового заговора стал даже как-то отвратителен; я не презирал его только потому, что все еще побаивался.

Мы немного пообсуждали с Петровичем обстоятельства этого, прямо скажем, диковатого дела и жуткой ночи, но было видно, что товарищ мой, включая свой сильный оперативный ум, большей частью сознания участвует в каком-то другом консилиуме.

— Не хочешь — не говори, но что с тобой, Петрович? Лица нет, глаза больные.

Он кивнул.

— Родя.

— Опять?

Родя — сын Петровича. Двадцатилетний, стодвадцатикилограммовый парень, сорок восьмой размер шнурованных ботинок, камуфляж, бритая голова с узкой полоской растительности от лба до затылка. Родя был одним из лидеров националистической группировки, «чистил» подвалы и теплотрассы города. Отцу время от времени приходилось выцарапывать его из какого-нибудь застенка. После каждого такого скандала он неделю сидел дома за компьютером и играл в шахматы: Родя — мастер спорта, что очень трудно предположить, глядя на его кулаки. Шахматные фигурки должны были бы разбегаться в ужасе от этих пальцев. Через неделю его опять тянуло в «живое дело». В последний раз они подожгли бытовку в какой-то промзоне в Бирюлёве. Отцу пришлось заплатить очень много денег, чтобы Родя не сел на скамью подсудимых.

— Хуже, — сказал Петрович.

— Что, извини, убил кого-то?

Он отрицательно, но нерадостно покачал головой.

— Себя решил зарезать.

— Не понял.

— Да сам пока ничего не понимаю.

Договорить нам не дали — вошла секретарша и мягко сказала, что меня ждут. Что? Меня ждут двое в моем кабинете. Да? Я обрадовался. Клиенты? Нашли даже без вывески, не заросла еще тропка.

Петрович махнул мне рукой — иди, мол. Он явно жалел, что заговорил о сыне. Ничего, захочет — расскажет потом.

* * *

Я влетел к себе, напевая, и выглядел наверняка глупо, особенно в глазах тех, кого в кабинете застал. Нина и Майя. Что это еще такое?! До «моего» дня еще было…

— В чем дело?