Я тебя найду - Харлан Кобен

Но вот Карлос останавливается у закрытой двери, и в ответ на его стук раздается глухой голос, приглашающий внутрь. Карлос жмет ручку двери. Я заглядываю внутрь – а там как раз Курчавый.

Мой желудок ухает вниз, но Хэл и Лестер не дают мне попятиться. Вместо этого они толкают меня вперед.

– Сукин ты сын, – смеется Курчавый надо мной.

Мы смотрим друг на друга, и я вижу: под всей напускной крутизной он снова прячет испуг и желание разрыдаться. Надо бы ему ответить, припомнить покушение, однако есть ли смысл? Все еще не пойму, что вообще происходит.

– Ну хватит, Тед, – вдруг произносит знакомый голос, и я вздыхаю с облегчением.

Заглядываю в дверной проем и вижу справа, у окна, дядю Филиппа, одетого в синий костюм с красным галстуком. Теперь я в безопасности… наверное. Старый надзиратель не спешит встречаться со мной взглядом. Постояв у окна еще секунду, он подходит к Теду, то бишь Курчавому, жмет ему руку:

– Благодарен за сотрудничество, Тед.

– Всегда пожалуйста, надзиратель.

– Возвращайтесь к работе. – Филипп Маккензи снова смотрит мимо меня, на трех охранников. – А заключенного оставьте мне.

– Да, надзиратель, – отвечает Карлос.

Только в эту минуту меня осеняет, что на мне лишь тонкий больничный халат с вырезом сзади, а еще носки (тоже, верно, больничные), зато нет шлепанцев. Теперь я сам себе кажусь беззащитным, чуть ли не голым, но для этих ребят лучше и впрямь выглядеть безобидным. Курчавый идет то ли в мою сторону, то ли к двери, не пойму, но, поравнявшись со мной, он замедляется и снова окатывает меня самым свирепым взглядом. Он делает это лишь для виду, пряча глубинный ужас.

– Тед? – окликает его, замершего у двери, Филипп Маккензи, и Курчавый оборачивается. – Я верну заключенного в конце дня. Чья сегодня смена в блоке?

– Моя, – отвечает Тед. – Я работаю до трех.

– Ты ведь за ночь даже не прилег.

– Да мне нормально.

– Уверен? Почему бы не взять отгул, никто не станет возражать.

– Да я лучше поработаю, надзиратель, если вы не против.

– Ну что ж, хорошо. До трех я вряд ли успею решить все дела с заключенным. Предупреди сменщика.

– Слушаюсь, надзиратель.

Задира Хэл приветствует Курчавого дружеским хлопком по спине, и они оба исчезают в коридоре. Лестер следует за ними. А Филипп все так и не глядит в мою сторону.

– Что-нибудь еще, надзиратель? – Карлос слегка наклоняет голову вниз.

– Не сейчас, Карлос. Я свяжусь с тобой, если понадобишься.

– Так точно, – отвечает Карлос, посматривая то на меня, то на Филиппа.

– Карлос.

– Да?

– Как выйдешь, пожалуйста, запри дверь.

– Вы уверены, надзиратель?

– Да. Уверен.

Ровно это и делает Карлос, оставляя нас с Филиппом одних. Я не успеваю и слова произнести, как Филипп жестом приглашает меня сесть. Когда я сажусь, он остается стоять.

– Тед Уэстон утверждает, что прошлой ночью ты пытался его убить.

Вот это новости.

– Он утверждает, – наклоняется через стол Филипп, скрещивая руки, – что ты симулировал болезнь, чтобы попасть в лазарет. Из-за травм, которые ты получил в драке с Россом Самнером, Тед тебе поверил. – Тут Филипп смотрит вправо и указывает на стол: там, в пакете для улик, лежит наверняка та самая заточка, которой орудовал Курчавый прошлой ночью. – И еще он утверждает, что ты напал на него в безлюдном месте, использовав это. Вы подрались. Он порезал тебе руку, вырывая заточку. А ты бросился прочь по коридору, и там тебя оглушил другой охранник, прибежавший на шум.

– Это ложь, Филипп.

Он молчит.

– Ну зачем мне такое устраивать?

– О, даже не знаю. А не ты ли сидел у меня вчера, умоляя вытащить тебя из тюрьмы?

– Ну и что?..

– А то, что ты вполне мог впасть в отчаяние, затеять драку с одним из самых богатых заключенных…

– Этот псих первый начал!

– …чтобы попасть в лазарет. Может, оттуда ты планировал сбежать? Или просто там тебя ждал Росс, готовый передать оружие? Вы двое что, сговорились?

– Филипп, Курчавый лжет.

– Курчавый?

– Это прозвище Теда. Я ничего не сделал. Он разбудил меня. Вывел в тот безлюдный коридор. Напал на меня, а я пострадал, защищаясь.

– Ага, понятно. И ты рассчитываешь, что я – и все вокруг – поверим на слово осужденному детоубийце, а не охраннику со стажем в четверть века и безупречной репутацией?

Тут мне нечего сказать.

– Вчера я навещал твоего отца.

– Что?

– И твою тетю Софи. – Филипп отводит взгляд.

– Как они?

– Твой отец уже не может говорить. Он умирает.

Я мотаю головой:

– Зачем ты туда поехал?

Но Филипп молчит.

– Да еще именно вчера! Зачем ты ездил в Ревир, Филипп?

– Идем со мной.

И мы направляемся к выходу. Я покорно следую за надзирателем, ни о чем не спрашивая. Мы проходим коридор, бок о бок спускаемся по ступеням; Филипп держится прямо, как кол проглотил, смотрит только перед собой.

– Тебе повезло, что на шум вчера выбежал именно Карлос, – произносит он куда-то в сторону.

– Почему – повезло?

– Потому что он немедленно позвонил мне и обо всем доложил; я же приказал ему и еще двум охранникам глаз с тебя не спускать.

– Выходит, – хватаю я Филиппа за рукав, притормаживая, – ни Курчавый, ни кто-либо другой не мог закончить начатое. Выходит, ты все-таки боялся, что меня убьют!

Филипп выразительно смотрит на мою руку, стиснувшую рукав, и я медленно разжимаю пальцы.

– Я и сейчас этого боюсь, – говорит он. – Тебя достанут хоть в карцере, хоть в другой тюрьме, если я добьюсь немедленного перевода. Ты мозолишь глаза охраннику, который прямо заявляет, что хочет мести, а еще на тебя точит зуб Росс Самнер за то, как ты его отделал. Все это может плохо кончиться.

– Тогда что же мне делать?

Вместо ответа Филипп распахивает дверь своего кабинета, где я был буквально вчера, – и при виде его сына Адама, стоящего там в полицейской форме, мое сердце бьется как сумасшедшее. С минуту я просто пялюсь на своего лучшего друга, а тот улыбается и кивает, будто уверяя: вот он я, настоящий. Мои мысли сами скачут назад, в другую эпоху, мечутся меж баскетбольной раздевалкой в старшей школе, кафе «Дружба», куда мы с сестрами Хэнкок выбрались на двойное свидание, и Фенуэй-парком, где мы громко болели за нашу команду с последнего ряда трибун, прежде чем подрались с правым филдером команды соперников.

Шагнув ко мне, Адам распахивает медвежьи объятия, и я охотно валюсь в них, жмурясь, чтобы не заплакать. Если бы не Адам, я бы упал. Это ж