Шпионский крючок - Лен Дейтон

— Могу себе представить.

— Зена говорит, что она ничего не должна Лизл, и в определенном смысле права, — грустно добавил он.

— В богатстве и бедности… до конца дней ваших… Или теперь благодаря движению за равноправие женщин это звучит по-другому?

— Мне хочется, чтобы ты получше узнал Зену. Она не эгоистка. Во всяком случае, не в той мере, как тебе кажется, — умоляюще сказал он, понимая, с чем ему придется столкнуться.

— Так что Зена будет делать?

— Она останется в нашей квартире в Далеме. Иного выхода нет, учитывая, сколько у нас там мебели. Мы просто не сможем разместить ее у Лизл.

— Это серьезный шаг, Вернер. — Человек бросает работу, шикарную квартиру и, как выясняется, свою жену. Впрочем, он потерял ее раньше: верность Зены Вернеру была не того свойства, о которой поэты пишут стихи. Разве что ехидные. Скорее всего именно из-за этого я и сторонился ее.

— Выбора у меня нет, Берни. Если я оставлю Лизл в таком положении, то никогда не смогу смотреть людям в глаза. Ты понимаешь?

Я взглянул на него. Вернер был хорошим человеком. Может, единственным стоящим человеком, которого мне довелось встретить. И что я мог ему ответить, кроме:

— Ты прав, Вернер. Вряд ли что-нибудь другое удастся придумать.

— Может, все получится как нельзя лучше, — сказал Вернер, тщетно пытаясь увидеть положительную сторону своего решения. — Если в праздники гостиница будет заполнена, я смогу оплатить банковский заем. Я собираюсь переговорить с кое-какими туристическими компаниями.

Похоже, он серьезно рассчитывает на них. Неужто не догадывается, что такие компании предпочитают иметь дело чуть ли не с ночлежками, представляющими собой двести коробок для обуви, которыми управляют выгнанные из школы юные оболтусы, не знающие ни одного языка, кроме родного? С какой стати туристическим компаниям связываться с маленькой уютной гостиницей, в которой их клиентов встретит человеческий прием?

— Хорошая идея, Вернер, — отозвался я.

— Конечно, я не собираюсь одним махом покончить со своей работой, — сказал он. — У меня еще осталось несколько сделок.

— Как часто ты в наши дни снимаешься с места? — спросил я. Бизнес Вернера предполагал регулярные визиты в правительственные учреждения ГДР в Восточном Берлине. Я не спрашивал его, постоянно ли поставляет он отчеты нашим людям в конторе Фрэнка. Лучше, чтобы я этого не знал.

— Не так часто. Теперь я предпочитаю вести предварительные переговоры по телефону.

— Так лучше получается?

— Не лучше, просто по-другому. То есть да, лучше, потому что удается кое-что держать в тайне — они понимают, какие хлопоты может доставить западная пресса. — В устах Вернера это был суровый приговор, ибо, когда речь заходила о привычных пороках Востока, он старался быть объективным.

— Как сейчас обстоят дела на Норманненштрассе?

— Более чем хорошо, — сказал Вернер.

— Расскажи подробнее.

— Восточные немцы — на первом месте в московском хит-параде. Прага больше не считается центром, откуда идет русское проникновение на Запад, и наши друзья на Норманненштрасе потирают руки от удовольствия.

— Я слышал, Штази устраивает большую чистку.

— Мало-помалу избавляется от старой команды. Как и от прежней администрации. И теперь становится сравнительно небольшой, компактной и эффективной организацией.

— О'кей.

— Конечно, КГБ прослушивает ее круглые сутки. И если дела идут не лучшим образом, Москва дает знать о своем неудовольствии.

— Ты что-нибудь слышал о такой личности, как Эрик Штиннес?

— Он осуществляет связь с Москвой. Резко пошел на повышение.

— Штиннес?

— КГБ не считается ни с какими затратами. Американцы по-прежнему стараются управлять своей сетью из посольств, хотя там все, от крыши до подвала, нашпиговано «клопами». Они так и не могут усвоить это.

— Имеет ли отношение к реорганизации моя жена? — спросил я.

— Разве ты не в курсе? — осведомился Вернер. — Она же помогала тебе составлять этот «отчет о структуре», не так ли?

Я не ответил. Из года в год неустанно повторялось, что наша сеть должна функционировать отдельно от посольств и дипломатических структур. И я не поднимая головы сидел над отчетом на эту тему, под которым Дики Крайер с удовольствием начертал свое имя. Многие, включая меня, считали, что с помощью данного документа Дики резко рванет вверх. Мне удалось сделать лучшую работу из всех, что проходили через мои руки, и я гордился ею. Кое-кто считал, что она неизбежно повлечет за собой реорганизацию. Но нам приходилось считаться с мнением Форин Офис. Поэтому даже ГД было нелегко признать отчет. Когда мандарины в Форин Офис читали его, они так грохотали кулаками по столу, что все здание подпрыгивало. «Тайная разведывательная служба должна оставаться частью Форин Офис, ее подразделения не более важны, чем посольства средней руки в Африке. Ваши кабинеты должны располагаться внутри посольских зданий, а если любому об этом известно, тем хуже для вас, бедняги!» — мысли эти никак не могли радовать. И Фиона знала про все досконально.

Мы сидели в молчании, наблюдая за неспешным уличным движением и прохожими, которые, сутулясь, преодолевали порывы холодного ветра.

— Существует еще и вопрос о наследстве, — наконец сказал я. Скорее всего мы оба все это время не переставали думать о Лизл.

— Относительно гостиницы? — решил уточнить Вернер.

— Ты можешь выложиться там до предела, а потом выяснить, что она оставила свое имущество собачьему приюту.

— Собачьему приюту? — с удивлением переспросил Вернер. Мое предположение носило, конечно, чисто английский характер: почтенные немецкие дамы никогда не оставляют свои владения бездомным животным.

— С благотворительными целями, — объяснил я.

— Я не собираюсь обращать этот дом в свою собственность, — сказал Вернер.

— Не стоит раздражаться, — остановил я его. — Но с этой стороной дела ты должен разобраться еще до того, как примешься за него.

— Не говори глупости, Берни. Не думаешь же ты, что я могу сесть рядом с Лизл и попросить ее переписать завещание в мою пользу. — Я не смог ответить, потому что мой голос заглушил грохот музыкального ящика. Он повторился еще несколько раз, пока мастера проверяли механизм, после чего его снова отключили и начали ставить на место цветную панель.

— У Лизл ведь нет, кажется, других родственников?

— Нет, есть, — возразил Вернер. — Ее сестра умерла во время войны, но есть еще одна — Инге Винтер, — еще старше Лизл, живет вроде где-то во Франции. Детей у нее не было, и скорее всего она уже скончалась. Лизл сказала, что мне приходилось видеть ее, когда она приезжала в Берлин, но я ровно ничего об этом не помню. Она имеет право на гостиницу. Лизл как-то упомянула, что отец оставил дом обеим дочерям, и, хотя жить в нем изъявила желание только Лизл, половина принадлежит Инге Винтер.