Шпионский крючок - Лен Дейтон

Всю дорогу до гостиницы она хранила молчание, предоставив мне возможность размышлять о женщинах семейства Винтер. Но когда я спросил:

— Что ты о них думаешь? — оказалось, Глория была готова взорваться от возмущения.

— Ну и корова! — сказала она, растираясь полотенцем.

— Если получаешь нокаут в первом раунде, как-то приятнее знать, что имеешь дело с чемпионом мира.

— Она загнала тебя в угол.

— Остается лишь восхищаться искусством, с которым это было сделано, — сказал я. — Не успел я открыть рот, а она уже поняла, с чем мы приехали. Быстро и точно. И мы должны это признать.

— Злобное старое жвачное создание, — сказала на это Глория.

— Ты не собираешься что-то накинуть на себя?

— Зачем?

— Меня это отвлекает.

Подойдя, она поцеловала меня.

— От тебя пахнет алкоголем, — пробормотала она. Я протянул руки, чтобы обнять ее. — Это очень приятно слышать, дорогой. А то порой я уже начинаю думать, что потеряла способность отвлекать тебя.

Я потянулся к ней.

— Нет, нет, нет! Во сколько обед? Прекрати! У нас нет времени. Я спрашиваю, во сколько обед.

— Уже поздно вспоминать о нем, — сказал я. Так и оказалось.

Потом, когда мы, умиротворенные, сидели рядом, она сказала:

— Кто ты, Бернард?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты англичанин, немец или вообще никто? Я вот никто. Я стараюсь думать о себе как об англичанке, но я никто.

— Я привык воспринимать себя как немца, — сказал я. — Во всяком случае, хочу думать, что для моих немецких друзей я типичный берлинец, это еще лучше. Но как-то, играя в карты с Лизл и стариком по фамилии Кох, понял, что я для них, вне всякого сомнения, англичанин и не могу быть никем иным. И меня это огорчило.

— Но ты можешь быть и тем и другим, дорогой. Стоит тебе захотеть, и твои английские друзья будут относиться к тебе как к англичанину, в то время как немецкие друзья будут считать тебя своим.

— Думаю, это у меня получится.

— Мои родители венгры, но в Венгрии мне никогда не приходилось бывать. Я выросла в Англии и всегда ощущала себя стопроцентной англичанкой. Суперпатриоткой. Быть подданной Англии казалось мне смыслом жизни. Я наизусть знала прекрасные строки Шекспира об Англии и презирала любого, кто позволил бы себе сказать хоть слово против королевы или не встал бы при исполнении национального гимна. Но в один прекрасный день девочка из моей школы выложила мне всю правду обо мне же.

— Правду?

— Ты венгерка, сказала она. И поскольку все остальные девочки смотрели на нас, я решила, что не спущу ей обиды. Я сказала, что родилась в Англии. Так что, ответила она, если бы ты родилась в ящике с апельсинами, ты считала бы себя апельсином? Окружающие нас девочки расхохотались. А я проплакала всю ночь.

— Бедная моя любимая.

— Я ничего собой не представляю. Впрочем, неважно, уже привыкла к этой мысли.

— Все это не имеет для нас ровно никакого значения, — сказал я, взбалтывая арманьяк, прежде чем допить его.

— Мы пропустим обед, если ты не поторопишься, — сказала она. — Иди и прими душ.

Глава 8

Завтрак в номер, конечно, не подавали. В такого рода французских отелях это не принято. Не в пример Глории, я не любил есть лежа. Она нежилась в постели, удерживая на бедрах доставленный мною поднос, а я сидя допивал вторую чашку кофе и приканчивал похищенный у Глории второй бриош.

— Что ты делаешь, дорогой? Мы уже умяли два… — И в это время зазвонил телефон.

Я знал, что звонить могли только от фрау Винтер. Больше никто не знал, где я. Нарушив правила, я не оставил в конторе телефон для связи. Люди, которые, уезжая за море, оставляют контактные телефоны, должны быть готовы к тому, что им придется отвечать на вопросы, где они были и что делали.

— Говорит Ингрид Винтер. Сегодня мама чувствует себя значительно лучше. И она интересуется, не присоединитесь ли вы к нам за ленчем.

— Благодарю вас, обязательно. — Глория слушала наш разговор по отводной трубке, которой оснащены французские телефоны, и замахала рукой на тот случай, если отрицательный жест головы не привлечет моего внимания. — У мисс Кент встреча в Каннах. Так что она сможет подвезти меня и забрать на обратном пути, если мы условимся о времени.

— От одиннадцати до трех, — без промедления сказала дочь. Похоже, что у семейства Винтер ответы были на все вопросы.

Глория высадила меня у ворот за несколько минут до назначенного срока, что было предпочтительнее, когда имеешь дело с немцами.

— Как вы точны! — сказала Ингрид Винтер, открывая мне двери. В ее голосе прозвучала теплая нотка. Мы обменялись теми же вежливыми словами, что и в прошлый раз, поговорив о погоде, пока я снимал плащ, но сегодня в ней чувствовалось куда больше расположения. — Дайте-ка я побыстрее прикрою двери: когда ветер с юга, эта желтая пыль лезет во все щели. Сирокко. Трудно поверить, что песок прилетает прямо из Сахары, не правда ли?

— Да, — согласился я.

Она повесила мой плащ в шкаф, дверцы которого были расписаны большими оранжевыми цветами. — Моя мать очень старый человек, мистер Сэмсон.

Я согласился:

— Да, конечно, она в почтенном возрасте.

Во взгляде Ингрид, устремленном на меня, читался какой-то потаенный смысл, что-то вроде предостережения. Но она всего лишь повторила:

— Очень старая женщина, — и, сделав паузу, бросила по-немецки: — Идемте!

С этими словами дочь повернулась, но направилась не в гостиную, где мы сидели вчера днем, а по коридору с плиточным полом, на стенах которого висели старые гравюры с видами древних немецких городов, в глубину дома.

Конечно, в этой комнатке не всегда была спальня. Подобно Лизл, ее сестра теперь предпочитала обитать на нижнем этаже. Мало кто в возрасте Инге Винтер взбирается по лестнице, чтобы улечься в постель.

Она и не лежала. На фрау Инге было просторное серое шерстяное платье, напоминавшее о государственной больнице для неимущих; старуха сидела в большом кресле, и плотная кашемировая шаль окутывала ее худые костистые плечи.

— Садитесь, — предложила она. — Хотите выпить?

— Нет, спасибо. — Теперь я понимал опасения Ингрид. Тут не столько спальня, сколько святилище. И дело не в том, что Инге Винтер окружила себя памятными изображениями из прошлого, — это свойственно многим старикам, — а в том, что их подбор не мог не вызвать удивления. Вся поверхность большого стола, стоящего сбоку, была отдана фотографиям в рамках: нечто вроде коллекции, необходимой актерам и актрисам, чтобы уверить себя в неизменном восхищении, которое они вызывали у