Шпионский крючок - Лен Дейтон

На нем были старые коричневые брюки, местами протершиеся до основы и побелевшие. Красный свитер с вытянувшимся воротником обвисал почти до колен, а на скукожившихся кожаных сапожках с молниями каблуки были высотой дюйма в два. Он поставил перед нами по стакану вина и, усадив на большую мягкую кушетку перед пылающим камином, продолжал без умолку болтать.

Его дом находился в тридцати километрах от виллы фрау Винтер, но похоже, он знал об ее обитателях все досконально. «Эта баба Гитлера» — так в округе стали называть Инге Винтер после того, как ее дом посетил некий разговорчивый водопроводчик, который разнес известие, что, мол, там по всему дому висят портреты Гитлера.

Услышав про наш визит к таинственным соседям, Дронт дополнил мое представление о них, поведав забавные истории о тесте Инге — старом Гарольде Винтере, который был богатым дельцом. В Вене ходило немало сказок о его машинах, о бурном темпераменте и страстной мстительности, о титулованных дамах, которые показывались в опере вместе с ним в его ложе, огромных суммах, какие он выкладывал за драгоценности в подарок женщинам, желая произвести впечатление, о забавной дуэли со старым профессором доктором Шнайдером, гинекологом, который принимал его второго сына.

— Во времена моего отца Гарри Винтер был предметом разговоров всей Вены, старики до сих пор рассказывают о нем истории. Большинство из них, как я подозреваю, сущая чепуха. Но у него на самом деле были самые красивые женщины в Вене. В чем я не сомневаюсь, потому что сам видел их много раз. В 1942 году я изучал химию и жил у своей тети, которая много лет обшивала одну из его любовниц. К тому времени счастье от нее отвернулось: шла война, нацисты захватили Австрию, а она была еврейкой и любила посплетничать на своем родном языке, хотя считалась венгеркой. Как-то раз эта женщина не пришла на примерку, позже мы узнали, что она была отправлена в концлагерь. Все золото мира не могло вырвать ее из лап гестапо. — При этих словах он фыркнул и отправился на кухню. Вернулся Дронт с большим поленом для камина. Оно оказалось сырым и, упав на раскаленные угли, зашипело.

Обстановка в маленьком домике Дронта разительно отличалась от безукоризненного порядка, царящего в доме Винтер. Если в их поместье при всех его удобствах чувствовалась спартанская сдержанность, то в «славной дыре» Дронта царил восхитительный раскардаш. Половина стены, выходящей на южную сторону, была заменена скользящей стеклянной дверью, и через нее — хотя и стояли сумерки — виднелась заваленная всяким хламом терраса. Уйдя на покой, Дронт предался живописи. Единственная подходящая по размерам для этих целей комната в доме выходила на север, и он проделал в потолке световой люк, превратив ее в студию. Он провел нас туда, в мастерскую. Она была заполнена незавершенными работами — пейзажами и натюрмортами. Предполагалось, что беспечный мазок должен напоминать о картинах Ван-Гога прованского периода. Большая часть холстов представляла собой вариации одного и того же пейзажа: долина в разное время дня, то на рассвете, то в закатных лучах. Он утверждал, что некоторые галереи в Каннах располагают его работами. Может, и в самом деле не так уж сложно продавать эти яркие картинки богатым туристам, приезжающим на отдых.

Когда мы вернулись после экскурсии по дому, от сырого полена в камине тянулся синий дым, который заполнил всю гостиную, ложась копотью на стены и разъедая глаза. Глория разместилась за столом у дверей кухни. Сзади высился массивный резной буфет, достигавший едва ли не потолка. Дверцы его были сняты, и в глубине виднелись полки, забитые книгами. Философия, история, химия, искусство, словари, детективы, мемуары и биографии свалены в художественном беспорядке. Все в доме было потертым, старым, грязным или поломанным.

Когда мы рассаживались за большим столом, он подтащил ко мне кресло-качалку, и один из подлокотников отломился прямо в руках. Дронт разразился громовым хохотом и ловким движением, родившимся от долгой практики, вбил его на место. Вообще он часто хохотал, и, когда разевал рот, виднелись желтые коронки, по цвету почти не отличавшиеся от прочих зубов.

Я, конечно, понимал — мы явились сюда потому, что Глория хотела продемонстрировать меня Дронту, ибо ей, да в какой-то мере и мне было важно его одобрение. Дядя не спускал с меня глаз, время от времени задавая вопросы, которыми родители любят озадачивать ухажеров своих возлюбленных дочерей. Но делал он это как бы по обязанности, вскоре вышел из роли и предался рассуждениям об искусстве.

— Тициан обожал красный и синий цвет. Только взгляните на любую из его картин и сами убедитесь. Вот почему он неизменно предпочитал рыжеволосых натурщиц. И все женщины у него потрясающие, чувствуется, он кое-что понимал в них, а? — Раскаты смеха, вслед за которыми следовал быстрый глоток вина. — Посмотрите на его поздние работы… «Соблазнение девственницы» или любую другую… вы увидите подлинного Тициана, который ощущал цвет кончиками пальцев. Он был первым импрессионистом, никак иначе не скажешь. Говорю тебе, дорогой, Тициан был подлинным гигантом.

Или его тирада о желании Глории получить в Англии высшее образование:

— Ни в Оксфорде, ни в Кембридже тебе не удастся усвоить ничего стоящего. Но я рад услышать, что ты не собираешься изучать современные языки. У меня тут в прошлом году был выпускник этого факультета: он даже меню не мог прочесть толком, дорогая! Он меня спрашивал, что такое кнели. Беспредельное невежество! Акцент у него был просто невообразимый! Единственный, кто может понять англичанина, говорящего по-французски, — это человек, изучавший французский в Англии.

Или об азартных играх:

— Когда ты выбрасываешь две кости, удача легко может повернуться к тебе. Впрочем, я видел людей, справлявшихся с шестью костяшками столь же легко, как и с двумя.

Глория подала соответствующую реплику:

— А разве это так трудно?

— Ха! — ответил он и, уцепившись за подлокотники своего кресла, пнул ногой полено, взорвавшееся в камине снопом искр. — Ха! С двумя костяшками? Нет, нетрудно! А вот шесть костяшек могут выпасть как угодно. Ты можешь выбросить и два раза по три, четыре и две костяшки, пять и одну, одну и пять. Словом, способов хватает…

Сидя к нам лицом и поглядывая на Глорию, он затем переводил взгляд на меня, словно пытаясь понять, насколько благородны мои намерения. Но к какому выводу он приходил, понять было невозможно. При желании Дронт более чем отлично умел скрывать свои чувства.

Болтая