Шпионский крючок - Лен Дейтон

— Джим Приттимен был одним из нас, — сказал я. — Он работал внизу.

— Это было давным-давном. Никто не советовал ему уезжать и работать в Вашингтоне. Ну и местечко выбрал. Господи, да там самый большой уровень преступности в Северной Америке. — Дики как следует потрудился дома.

— Значит, такова официальная точка зрения? — спросил я. — Чтобы… чтобы не давать никаких надежд вдове Приттимена?

Посмотрев на меня, он перевел взгляд к окну.

— Нет, не официальная, — тщательно подчеркивая каждое слово, произнес он. — Просто добрый совет. Совет, который может спасти кое-кого от кучи неприятностей и сожалений.

— Вот это я хотел знать, — сказал я. — Теперь мы можем приступить к отчету для ГД?

— Очень хорошо, — ответил Дики. Он снова посмотрел на меня и кивнул. Интересно, знает ли мистер Крайер, что Синди Мэттью — в свое время она была миссис Джим Приттимен — сегодня вечером пригласила меня на званый обед?

— И кстати, Дики, — сказал я. — Эта львиная шкура очень хорошо смотрится тут на полу.

Миссис Синди Мэттью, так она сейчас предпочитала именовать себя, жила в относительном комфорте. В ее квартире нашли приют и новая итальянская мебель, и старые французские вина, и шведская посудомоечная машина, и японская стереоаппаратура, к которой прилагалось толстое руководство. Приттименам не приходилось сталкиваться с расходами, которых требуют дети, и я предполагаю, что рост квартирной платы в Лондоне позволил им получать неплохую прибыль от дома в Эдгваре, который они купили. Теперь она обитала в небольшом особнячке на Кингс-роуд, облюбованной панками, в окружении баров и экзотических антикварных магазинчиков. В нем было всего лишь четыре комнаты, расположенных друг над другом, и самые нижние — кухня и столовая — помещались ниже уровня тротуара. Тем не менее дом считался очень модным: того сорта, о котором агенты по продаже недвижимости говорят «высший шик» и стараются предложить недавно разведенным супругам.

На обеденном столе среди массивных серебряных предметов сервиза красовались подсвечники и свежие розы, а разновидностей сосудов было столько, что я не мог и сосчитать. Сквозь оконное стекло нашему взгляду открывались щиколотки прохожих, которые в свою очередь могли увидеть, что мы едим. Может, поэтому нам было предложено меню, составляющие которого могли украсить обложку любого женского журнала. В блюде с томатной подливкой располагались несколько тоненьких, как бумага, ломтиков авокадо и долька киви. Их сменили узкие полоски утиной грудки с дольками манго и листьями латука. Завершен был обед излюбленным домашним шоколадным рулетом Синди. Я позволил себе еще хлеба с сыром.

Синди — миниатюрная женщина с бледным лицом, остреньким носиком и дугообразным ротиком купидона. Вьющиеся черные волосы она коротко стригла. Я предполагал, что так ей быстрее управляться с ними, эта прическа больше соответствует ее стремлению казаться старше и серьезнее. Платье из коричневой шерсти прямого строгого покроя отличалось тем же строгим вкусом. Нервная энергия Синди била через край, и даже хлопоты по организации званого обеда не могли утихомирить эту женщину. Она суетилась вокруг стола, осведомляясь у каждого, не хочет ли кто еще шампанского, и какого, «Пьера» или «Шабли», не подложить ли кому что-нибудь на тарелку, и у всех ли есть салфетки. Присутствующие испытали откровенное облегчение, когда Синди наконец села.

Этот вечер готовился заранее, как и все, что делала Синди. Пища была доставлена и разогрета точно в срок, белые вина охлаждены, а красные в меру подогреты. Хлеб был свежий, масло мягкое, гости продуманно рассажены, и все их разговоры можно было предсказать. Прием у Синди ничем не напоминал тот вечер, когда вам не удается вставить ни слова в общую болтовню, когда гости засиживаются допоздна, выпивки слишком много, и, разбредаясь, все неверной рукой записывают в прихожей номера телефонов друг друга на спичечных коробках. Просто смешно.

К тому же я должен отдать должное умению Синди все планировать, потому что она пригласила меня как раз на тот вечер, когда у Глории занятия по математике, часть из которых проходит в университете, так что мне пришлось отправляться на обед в одиночку.

Вечер начался с весьма умиротворенной ноты, как, впрочем, всегда, когда почетным гостем оказывался сэр Жиль Стрипли-Кокс. Могучий старик с румяным лицом и пушистыми седыми бакенбардами времен мистера Пиквика. «Крипи-Покс» — «Жуткий сифилис»[6] — в свое время такой издевательской кличкой его наградили в Форин Офис. Он повергал в ужас министров и послов. Выйдя в отставку, жил в Суффолке, где выращивал розы, пока его жена мастерила изящные деревянные рамочки для произведений местных акварелистов. Но старик по-прежнему был членом каких-то комитетов и комиссий, что позволяло ему получать зарплату и компенсировать расходы по поездкам в Лондон.

Сегодня я впервые столкнулся с этой жуткой личностью нос к носу, но он был в хорошем расположении духа, и Синди отлично умела управляться с ним. Она предоставила ему возможность сыграть роль очаровательного ветерана Уайтхолла. Сэр Жиль без всяких усилий взял эту роль на себя, но не было никаких сомнений, что под улыбками и расслабленными манерами скрывается жуткий дракон. Леди Стрипли-Кокс почти ничего не говорила. Она была из того поколения, которому раз и навсегда внушили, что нельзя комментировать ни качество пищи в гостях, ни сервировку, а обсуждать дела и работу мужа почти столь же непристойно, как завести разговор о телевидении. Так что она просто сидела и время от времени улыбалась шуткам мужа, то есть ей просто нечем было заняться весь вечер.

Здесь же присутствовали представитель дипломатического корпуса и его супруга, Гарри Бакстер, второй секретарь нашего посольства в Берне, мужчина средних лет, с женой Пэт. На ней было плотно облегающее розовое платье, тяжелое золотое ожерелье, и она все время отпускала плоские шуточки с заметным швейцарским акцентом — относительно банкиров с непроизносимыми именами.

Когда Синди спросила Бакстера, что интересного в Берне за последнее время, сэр Стрипли-Кокс перехватил инициативу, ответив вместо дипломата, что самое интересное — это на последнем приеме пережаренные гренки, которые полагалось подавать с растопленным сыром. На что супруги Бакстер ответили визгливым смехом.

Была тут и некая юная пара. Он — застенчивый молодой человек, преподававший английский язык в одной баварской частной школе. Ему там не нравилось.

— Наблюдая, какими многозначительными выглядят маленькие немцы, вы понимаете, почему Германия начинала все мировые войны, — сказал он. — А когда видите их учителей, то понимаете, почему она проиграла их. — Теперь он пробовал свои силы как театральный критик в каком-то журнальчике