Шпионский крючок - Лен Дейтон

«арктический номер», только с его помощью удастся получить ответы на вопросы о Джиме Приттимене, его работодателях в США — скорее всего, они располагали прикрытием для незаконных операций — и о том, чем занималась моя жена Фиона в последние несколько недель перед своим бегством.

Встав, я походил несколько минут. На третьем уровне была особенно давящая обстановка. Одна стена длинной комнаты представляла собой сплошную металлическую панель с мигающими лампочками, тумблерами, клавишами и другими подробностями сплошной компьютеризации. Другая стена была отдана рабочим графикам, а вдоль третьей стоял набор столов и мягких кресел, предназначенных для старших сотрудников. Последняя стена вся сплошь была стеклянной, за ней обслуживающий персонал катал тележки, заваленные грудами бумаг, которые машина заглатывала с неослабевающим аппетитом.

Размяв ноги, я стал шевелить извилинами. Даже отпил того жуткого напитка, который, по мнению поставщиков, считался кофе. Сходил в туалет. Много месяцев тут на стене красовалась надпись: «Есть ли разумная жизнь в Центре данных?» Теперь кто-то приписал каракулями: «Да, но я только зашел в гости». Эти граффити были единственными признаками того, что где-то существует иная жизнь, ибо все, кто сюда попадал, вскоре сами начинали походить на те машины, которые они обслуживали. Я вернулся к своему рабочему месту.

Еще не меньше часа я продолжал попытки добиться цели, но все бесплодно. Чертова машина неизменно одерживала надо мной верх. В старые времена все хранилось в архиве, и что бы собой ни представляло дело, ты в конечном итоге мог, прихватив с собой мыло и полотенце, смыть с рук пыль досье. Да и в конце концов, если ты не нашел то, что нужно, всегда рядом оказывался кто-то и показывал ту нижнюю полку, на которой лежала якобы исчезнувшая папка. Оказывалось, она была слишком тяжелой, чтобы поднимать ее наверх, или же ее туда засунули, потому что это досье никто никогда не спрашивал, или же с его помощью придерживали дверь, так как кто-то украл клинышек, благодаря которому дверь держалась открытой. Я предпочитал иметь дело с простым архивом.

— Где ты сегодня провел ленч? — спросила меня Глория тем подчеркнуто веселым тоном, к которому она прибегала, когда ее душу начинали терзать подозрения. В этот вечер она не навещала родителей, которые поехали на конгресс стоматологов в Мадрид.

— В «Субмарине», — сказал я. Мы были дома и вот-вот должны были сесть за обед. Я смотрел семичасовой выпуск новостей по четвертому каналу. Ураганные ветры «обрушились на побережье», принеся с собой «хаос» и «разрушения», которые операторы убедительно умеют показывать, когда телевидению нечего нам сообщить. Словно в подтверждение информации оконные стекла задребезжали под порывами ветра, завывания которого доносились из сада. Глория по пути в столовую прихватила два стакана охлажденного белого вина и поставила их на боковой столик. Она пыталась отучить меня от крепких напитков.

— В «Субмарине»? — с легкой улыбкой переспросила она, и в голосе ее послышалась неприязненная нотка. — До чего тебе там было неуютно!

— Да еще в компании совершенно несъедобных сандвичей, — добавил я, только чтобы доставить ей удовольствие.

— Но тебя не было почти до четырех, — припомнила она. Я посмотрел Глории вслед, когда она пошла в столовую накрывать к обеду. Она делала это с тем же тщанием, с каким занималась всем остальным. Ножи, вилки и ложки, блестя, расположились на пластиковых подставочках; в баночках с горчицей, перцем и солью торчали соответствующие ложечки. Салфетки были сложены и размещены с математической безукоризненностью. Удовлетворенная видом стола, она вернулась ко мне, пристроилась на подлокотнике дивана и отпила вина.

— В четыре у меня была встреча… с Дики. — Я выключил телевизор. Там в очередной раз перелопачивали одни и те же события.

— И ты провел внизу весь день? Что ты там мог делать?

— Колотился, чтобы вытащить некое досье. Порой приходится этим заниматься.

— Джима Приттимена?

Она слишком хорошо знала меня.

— Что-то вроде, — признался я.

— Повезло?

— Все время одно и то же. Ты когда-нибудь слышала об арктическом кодировании?

— Нет, но в прошлом году появилось несколько новых уровней. Сейчас каждый месяц в банк данных поступают все новые порции секретной информации.

— Я пытался действовать по-разному, но натыкался на один и тот же сигнал — доступ закрыт.

— То есть ты подбирал разные пути и выходил на те же самые данные?

— Убил на это не меньше часа.

— Тебе стоило бы посоветоваться со мной, дорогой. — В голосе ее была настойчивая нотка.

— Зачем?

— Я знаю эти машины. Я там просидела целый месяц, пока ты не спас меня. Помнишь?

— Я сам работал с ними… — Чуть было не сказал «еще до твоего рождения», но мне не хотелось напоминать самому себе о нашей разнице в возрасте. — …несколько лет назад, — вежливо продолжил я.

— Значит, ты должен знать, какую подлянку она способна выкинуть, — сказала Глория.

— Кто или что за подлянка, черт побери?

— Если бы ты как следует подготовился, вместо того чтобы колотиться без толку, то не наделал бы глупостей.

— О чем ты говоришь? — спросил я.

— Стоит только наткнуться на сообщение «доступ запрещен», машина тут же фиксирует запрос и записывает твое имя и номер.

— Неужели? — спросил я, а Глория вышла в холл и крикнула наверх, где Билли и Салли, как предполагалось, под присмотром Дорис делали уроки.

— Обедать, дети! Вы готовы, Дорис?

Вернувшись в комнату, она продолжила:

— И это еще не все. Фиксируются все досье, до которых тебе не удалось добраться. И когда чиновники из службы безопасности анализируют данные, они сразу же видят, куда ты хотел пробраться и куда у тебя не было допуска.

— Я этого не знал.

— Естественно, дорогой. — На кухне зажужжал таймер, она пробормотала венгерское проклятье, которое я уже понимал, и побежала снимать с плиты обед.

Последовав за ней, я понаблюдал, как она берет с огня новенькие блестящие кастрюли и ставит их на сервировочный столик.

— Ты не знаешь, как часто они проверяют программу обеспечения секретности?

— Займись-ка стоящим делом, — сказала она, вручая мне столик. Я повез его в столовую. — И стереть это нельзя, дорогой. Если у тебя на это надежда, то можешь с ней проститься.

Явились Салли и Билли, таща с собой школьные учебники. Билли уже миновало четырнадцать, и он стал бурно расти. На зубах ему еще приходилось носить проволочную скобку, которая, скорее всего, доставляла ему неудобства, но он никогда не жаловался. Мой сын был истым стоиком. Салли на два года младше, еще ребенок, и искренне переживала разлуку с матерью. По правде говоря, переживали оба. Они никогда не говорили на эту тему, храня свою грусть глубоко внутри, и мне никак