Шпионский крючок - Лен Дейтон

Глория ввела в обычай каждый вечер после обеда проверять их домашние задания. Она прекрасно управлялась с моими детьми. Порой казалось, что, проведя с ней полчаса в шутливой беседе, они получают больше, чем за весь день в школе. И Глория ценила доверие, которое дарили ей ребята за то внимание, с каким она относилась к их занятиям. Это было очень важно для всех нас. Но порой я все же думал, не отторгает ли от меня детей то счастье, которое дарила Глория? Боюсь, они предпочли, чтобы я разделил с ними всю глубину скорби.

— Руки помыли?

— Да, тетя Глория, — дружно вскинули они вверх ладони. Дорис тоже продемонстрировала свои руки, застенчиво улыбаясь. При новом раскладе вещей этой тихой, скромной и несколько полноватой девушке из небольшой девонской деревушки теперь приходилось проводить с детьми много времени. Оказавшись рядом с ними в роли няни, она провожала их в школу и встречала после нее, кормила Салли ленчем, ходила по магазинам и крахмалила мои рубашки. Она была примерно в возрасте Глории, и порой я пытался понять, что она думает о той, которая делит со мной кров. Но вряд ли Дорис позволила бы себе поделиться со мной этими мыслями. В моем присутствии она почему-то смущалась, но я часто слышал, как смеется и веселится моя молодежь наверху, устраивая шумные игры.

— Билл обещал оборудовать столик еще электромотором, чтоб он сам ездил, — сказала Глория.

Столик был оснащен встроенным подогревателем — идея Глории. Он должен был решительно преобразовать нашу жизнь, вызывая всеобщее восхищение гостей на званых обедах.

— Свиные сосиски! — воскликнул я. — С рисом «Дяди Бена»! Мое любимое блюдо.

Уже третий раз на неделе мы ели эти проклятые свиные сосиски. Может, если бы я как следует перекусил за ленчем, у меня хватило бы сообразительности придержать язык.

Не поднимая на меня глаз, Глория накладывала еду на тарелки детям.

— Рис слегка подгорел, — сказала она им. — Но если не соскребать его со дна, он вполне съедобен.

Каждому из нас досталось по две сосиски. Она включила слишком большой огонь, они подгорели и сморщились. Оставшиеся Глория вернула в нагреватель. Затем положила нам шпината. Он был слишком водянистым.

Позаботившись обо всех, она села на свое место и хватанула необычно большой глоток вина, прежде чем приступить к еде.

— Прости, — сказал я, в надежде нарушить напряженное молчание.

Неестественно высоким голосом она сказала:

— Я не умею хорошо готовить, Бернард. И ты это знал. Я никогда не утверждала обратное. — Дети уставились на Дорис, а та опустила глаза в тарелку.

— Все очень вкусно, — сказал я.

— Можешь не стараться, черт побери, успокаивать меня! — громко и гневно выпалила она. — Все просто ужасно! Думаешь, я не знаю, что вся еда никуда не годится?

Дети смотрели на нее с бесстрастным вниманием, как делали всегда, когда происходящее выходило за пределы их понимания.

— Не плачь, тетя Глория, — сказала Салли. — Ты можешь взять мою сосиску, она почти не подгорела.

Глория выскочила из комнаты. Дети смотрели на меня в ожидании моей реакции.

— Ешьте, ребята, — сказал я. — Я пойду к тете Глории.

— И крепко поцелуй ее, папа, — посоветовала Салли. — Это всегда всех так успокаивает.

Дорис забрала у Билли горчицу и сказала, что так много острого не годится для детей.

Порой общение с Глорией было почти идиллическим. И не день-другой. Неделю за неделей мы проводили в такой гармонии и счастье, что я с трудом верил в свою счастливую звезду. Но бывало, что мы цапались. Стоило случиться какой-то накладке, и тут же, как удар молота, обрушивалось что-то еще. Неприятности наслаивались одна на другую, и обычно я признавал, что причина кроется во мне.

— Не включай свет, — тихо сказала она. Идя в спальню, я предполагал, что на меня обрушится тирада. Вместо этого я увидел Глорию, готовую извиниться, и это было странно. Свет падал только от шкалы радиоприемника, стоявшего на ночном столике, но его было достаточно, чтобы увидеть следы слез на ее лице. Она вытянулась на кровати, зажав в зубах уголок носового платка и с силой терзая его. — Я стараюсь и стараюсь, но все без толку.

— Это моя ошибка, — сказал я, склонившись к ней и целуя ее.

Она подняла ко мне лицо, но выражение его не изменилось.

— Тут вообще нет ничьих ошибок, — грустно сказала она. — Ты стараешься. И я это вижу.

Я сел на постель и погладил ее голую руку.

— Совместная жизнь вообще нелегкое дело, — сказал я. — Требуется время, чтобы привыкнуть друг к другу.

Несколько секунд мы оба молчали. Я испытал искушение предложить отправить Дорис на кулинарные курсы. Но мужчина, которому приходится жить в одном доме с двумя женщинами, лучше, чем кто-либо другой, понимает, что, даже отмахнувшись от моли, можно вызвать взрыв.

— Все дело в твоей жене, — внезапно сказала Глория.

— В Фионе? Что ты имеешь в виду?

— Она куда лучше подходила тебе.

— Не говори глупостей.

— Она была красива и умна. — Глория вытерла нос. — Когда ты был с Фионой, все у тебя было в порядке. Я знаю, так и было.

Несколько мгновений я молчал. Фионой мог восхищаться кто угодно, но только не Глория. Мне не хотелось, чтобы она остановилась на мысли, что я был счастлив; я бы предпочел объяснить ей, как повезло Фионе, когда она меня охомутала.

— Нам нужен помощник в доме, — сказал я.

— Она была богата, — сказала Глория, и на глазах у нее опять выступили слезы.

— Лучше жить так, как мы.

Казалось, она не слышала меня. Когда Глория снова заговорила, казалось, голос у нее был приглушенный и доносился словно бы издалека.

— Когда я впервые увидела тебя, Бернард, меня страшно потянуло к тебе. — Она шмыгнула носом. — Мне казалось, что могу дать тебе счастье. Я так завидовала твоей жене.

— Я даже не знал, что ты знакома с моей женой.

— Конечно, мне доводилось ее видеть. Ею все восхищались. Говорили, что она одна из самых умных женщин, которые когда-либо работали в департаменте. Говорили даже, что она может стать первой женщиной — генеральным директором.

— Ну, как видишь, все ошибались.

— Да, я тоже ошиблась, — сказала Глория. — Во всем. Ты никогда не будешь счастлив со мной, Бернард. Тебе так много надо.

— Много надо? О чем ты говоришь? — Слишком поздно я сообразил, надо было убедить ее в моем с ней счастье.

— Это правда, вот ты уже сердишься.

— Я не сержусь, — очень тихо сказал я.

— Еще из-за того, что я отправляюсь в Кембридж.