Шпионский крючок - Лен Дейтон

старше Лизл, и Бог знает насколько. Но это была женщина, которая умела с достоинством нести свой возраст. Она не подкрашивала волосы, не накладывала макияж и не пыталась приклеить искусственные ресницы, что позволяла себе Лизл, когда к ней приходили гости. Но несмотря на все эти различия, между ними было несомненное сходство. Те же самые решительные очертания нижней челюсти, большие глаза, а рисунок губ легко меняется, обозначая гамму чувств, от улыбки до возмущения.

— Значит, вы приятель моей сестры? — Говорила она по-английски, произношение было скорее американским, но строение фразы давало основания предполагать, что думала она все же по-немецки. Я придвинулся чуть ближе, чтобы ей не пришлось повышать голос.

— Мы знакомы с давних времен, — ответил я. — И виделись только недели две назад.

— Она в порядке? — Подняв глаза на дочь, Инге Винтер спросила: — Не принесешь ли нам чаю? — Дочь одарила ее улыбкой и вышла из комнаты.

Я помедлил, прикидывая, как описать состояние здоровья Лизл. Мне не хотелось пугать ее.

— Вроде бы у нее был небольшой удар, — осторожно сказал я. — Очень легкий. Даже врачи в больнице сомневались в диагнозе.

— Поэтому вы и приехали? — Теперь я обратил внимание на ее глаза. Она были как у кошки: зеленые, бездонные и светящиеся. Таких мне никогда раньше не приходилось видеть. Как бы ни была она стара, вокруг пальца ее не обвести.

— Нет, — сказал я, — не поэтому. Но похоже, ей придется расстаться с гостиницей. Врач считает, что она представляет для Лизл непосильную нагрузку.

— Конечно, так и есть. Ей это все старались внушить в свое время.

— Это ваш отчий дом? — спросил я.

— Конечно. И у меня с ним связаны приятнейшие воспоминания.

— Восхитительный предмет старины, — согласился я. — Хотел бы полюбоваться им во времена вашего отца. Но одолевать ступеньки для Лизл уже затруднительно. Она нуждается в таком жилище, где все расположено на первом этаже.

— Вот как. А кто же будет заботиться о ней?

— Вы слышали о Вернере Фолькмане?

— О том еврее?

— О мальчике, которого она воспитала.

— Из той еврейской семьи, которую она прятала на верхнем этаже. Да, моя сестра всегда была совершенно сумасшедшей. Я жила в Берлине до 1945 года. И даже мне она ничего не рассказывала! Можете ли вы поверить, что она таила эту историю даже от собственной сестры? Я приходила туда, потому что этот дом частично принадлежит и мне. Значит, тот еврейский мальчик, которого она вырастила, присматривает за ней? — При этом она кивнула.

— Он уже далеко не мальчик, — ответил я.

— Могу себе представить. Так что же ему, собственно, надо?

— Ничего, — сказал я. — Он считает, что в долгу перед Лизл.

— Он предполагает, что ему удастся унаследовать дом. Не так ли? — Она злобно хмыкнула и посмотрела на Глорию. Та, сидя на резном деревянном стуле, заерзала под ее взглядом.

— Нет, насколько мне известно, — решительно возразил я. Наконец дело дошло до подлинной сути нашего визита, ради которой мы и проделали этот длинный путь. Неужели злобная старуха хочет поморочить мне голову перед тем, как решительно отказать? Пока я еще этого не понял. Мои размышления прервало появление дочери, которая принесла чай и яблочный торт с причудливо уложенными дольками фруктов.

— Ингрид печет сама, — сказала старуха, увидев выражение, с которым я смотрел на это кулинарное изделие.

— Восхитительно, — согласился я, не уточняя, что после легкого завтрака в самолете любая еда показалась бы нам восхитительной. Глория тоже одобрительно хмыкнула, и дочь отрезала нам по большому куску.

За чаем я расспрашивал старую хозяйку о жизни в Берлине тех лет. Память у нее оказалась хорошей, отвечала она четко и исчерпывающе, но я слышал лишь привычные слова, которыми люди, жившие в третьем рейхе, предпочитали изъясняться с иностранцами и какими бы то ни было незнакомыми людьми.

Прошло три четверти часа, и я заметил, что Инге Винтер устала. Пора уходить. Старуха вскинулась, она, мол, хотела бы еще посидеть с нами, но дочь, с трудом сдерживаясь, нетерпеливо покачала головой:

— Им необходимо ехать, мама. У них еще и другие дела. — У дочки, чувствовалось, тоже был твердый характер.

— Вы уже где-нибудь устроились? — вежливо спросила Ингрид, протягивая нам верхнюю одежду.

— В большой гостинице недалеко от города, — сказал я.

— Говорят, там очень удобно, — кивнула она.

— Вечером сяду и все запишу, — сообщил я ей. — Если у меня появятся какие-то дополнительные вопросы, я могу позвонить вам?

— У мамы не часто бывают гости, — ответила она, и ее слова вряд ли можно было считать приглашением.

Оказавшись в отеле, мы выяснили, что он явно не похож на «гнездышко для медового месяца», как я обещал Глории. Строение располагалось в самом конце длинной извилистой дороги — выщербленное покрытие и ухабы, свойственные всем дорогам в этом районе, — а за ним тянулась заброшенная каменоломня. Уступая требованиям времени, из каретной сделали гараж, в котором стояли две машины, но при близком рассмотрении оказалось, что это всего лишь два треснувших кузова. На патио красовались две подлинные старинные деревянные бочки из-под вина, отданные под рододендроны и камелии, которые влачили жалкое существование, отчаянно пытаясь выжить. Фасады были отделаны розовой штукатуркой, а полы покрывала выщербленная пластиковая плитка.

В дальнем конце автостоянки размещался заброшенный сарай, в котором ржавел остов древней машины, давно не знавшей прикосновения человеческих рук. Мы пристроились рядом с новеньким фургоном «пежо» и грузовиком, на бортах которого виднелась реклама мясной лавки в Вальбонне. Большая надпись на щите гласила, что владельцы машин оставляют их на свой страх и риск, а еще одна стрелка указывала местонахождение пустого бассейна, до половины окрашенного в небесно-голубой цвет.

Но внутри все выглядело куда лучше. Обеденный зал был чистым и даже в некотором роде элегантным; столы покрыты накрахмаленными скатертями, на которых блестели приборы. Тут же был большой камин с уложенными в нем поленьями.

Глория сразу же поднялась наверх принять душ и переодеться, а я пристроился около камина, чтобы согреть руки у огня и отдать должное рюмке арманьяка, который, по словам бармена, тут особенно хорош. Глория не любила алкоголь: она предпочитала апельсиновый сок, йогурт или даже «Севен-Ап». Еще одно доказательство пропасти между поколениями, которую я чувствовал. Положившись на мнение бармена, я решил отнести вторую рюмку арманьяка в наш номер, где Глория уже заканчивала приводить себя в порядок.

— Есть горячая вода, — с удовольствием сообщила она мне из ванной комнаты. Моя подруга нагишом вошла в комнату и сказала: — Прими душ, дорогой. Ты сразу приободришься.

— Я уже в хорошем настроении, — не сводя с нее глаз,