Шпионский крючок - Лен Дейтон

Главенствующее место занимала фотография Адольфа Гитлера в толстой серебряной рамке. Мне доводилось видеть такие снимки и раньше: подретушированные официальные портреты производства придворного фотографа Гофмана, которые Гитлер дарил уважаемым гостям и старым товарищам. Однако этот был украшен не небрежным корявым росчерком, который он обычно бросал на преподносившиеся таким образом снимки, а аккуратной надписью с теплыми словами в адрес герра и фрау Винтер. И это было не единственное изображение Гитлера. Тут же располагался выразительный репортерский снимок симпатичной пары средних лет, стоявшей рядом с Гитлером и большим псом на террасе, за которой на заднем плане виднелись покрытые снегом горные пики. Скорее всего, Берхтесгаден, «Орлиное гнездо». И до войны, поскольку Гитлер не в военной форме. На нем светлый пиджак, а одна рука тянется вперед, словно он собирается погладить собаку по голове. Обаятельной женщиной оказалась Инге Винтер, с длинными блестящими волосами и в роскошном платье по моде тридцатых годов. Мужчина — скорее всего герр Винтер, — несколько полноватый в своем темном полосатом костюме, был пойман в момент фотографирования с полуоткрытым ртом, что придавало ему удивленный и несколько смешной вид. Но мне кажется, то была небольшая плата за возможность запечатлеть себя в столь близком соседстве с фюрером. Я не мог оторвать глаз от коллекции снимков. Здесь же были подписанная фотография Геббельса с женой и всеми детьми, теплые слова от невозмутимого Гиммлера в черной униформе, аккуратно подретушированная физиономия широко улыбающегося Германа Геринга и изображение Фрица Эссера, сопровождаемое страстной, размашистой росписью. Видно было, что чету Винтер тепло принимали в самых верхних эшелонах нацистского общества. И это у нее такая сестра — Лизл?

— Люди заметно изменились в наши дни, — сказала старуха. — Слишком много пьют. — Не дав мне возможности ответить, фрау Инге потянулась за одним из снимков. Взяв его в руки, она взглянула на дочь и резко бросила по-немецки: — Оставь нас, Ингрид. Позовешь, когда ленч будет готов.

— Да, мама.

Говоря, насколько я рад тому, что она нашла для меня время, я машинально перешел на немецкий.

Лицо старой женщины засияло; я и представить себе не мог, что она способна столь сильно радоваться.

— До чего великолепный немецкий… Вы немец?

— Думаю, да, — сказал я. — Но мои немецкие друзья сомневаются.

— Берлинец? — Она по-прежнему держала фото в руках, но казалось, совершенно забыла о нем.

— Я вырос в Берлине.

— Когда я услышала вашу речь, мне показалось, что пью шампанское. Если бы только моей дочери не было присуще это мрачное баварское бурчание! Почему вы вчера мне не представились берлинцем? О, до чего прекрасно, что дочка предложила пригласить вас сегодня.

— Это предложение вашей дочери?

— Она думает, что в отношении к отчему дому у меня слишком много прусского, — доверительно сообщила она, как один пруссак другому. — Она считает, что я должна позволить Лизл отдать дом этому несчастному еврею, если ей так хочется. Бедная Лизл всегда считалась в семье простушкой. Не случайно она и вышла за этого пианиста. — Я испытал облегчение, когда Инге перешла на немецкий, ибо в ее английском все время чувствовался неистребимый оттенок, свойственный людям, которые поздно овладевают другим языком. Наверно, примерно так же я говорил по-французски. Немецкий Инге Винтер, если не считать нескольких оговорок, был столь же чистым и безукоризненным, словно она только вчера приехала из Берлина.

Старая дама продолжала смотреть на меня. Чувствовалось, от меня ждали ответа на предложение о судьбе дома, высказанное ее дочерью.

— Это очень благородно с вашей стороны, фрау Винтер.

— Мне совершенно безразлично. Все так и так отойдет Ингрид, когда я умру. Поэтому она может решать уже сейчас.

— Насколько я знаю, Лизл взяла деньги на содержание дома.

Она не обратила внимания на мои слова.

— Ингрид считает, что тут вообще много шума из ничего. Может, она и права. В этих вещах моя дочь лучше разбирается.

— Надо будет вносить налоги и все такое…

— Ингрид также считает, что нам лучше всего избавиться от хлопот с заполнением разных документов по выплате налогов и тому подобным. Могу ли я тут найти человека, разбирающегося в немецких налогах?

Я не ответил. Учитывая, сколько богатых немцев имеют дома на Ривьере, сколько крупнотоннажных яхт, зарегистрированных в Германии, находят себе приют в местных портах и бухточках, я бы не счел проблему неразрешимой.

— Но у меня в том доме остались кое-какие вещи, — сказала она. — Мои собственные.

— Не думаю, что разобраться с этим доставит вам какие-либо трудности, — сказал я.

— Например, позолоченные бронзовые часы. Мать настаивала, чтобы они принадлежали мне. Вам они попадались на глаза?

— Да, — ответил я. Как можно было не увидеть огромное чудовищное сооружение с ангелами, драконами, лошадьми и Бог знает чем еще. А если вы не обращали на него внимания, оно неизменно напоминало о себе гулким хриплым боем, от которого с непривычки приходилось просыпаться по ночам. Я предположил, что могут возникнуть и сложности: Лизл тоже неоднократно выказывала привязанность к этому ужасному предмету.

— И еще кое-какие мелочи. Фотографии моих родителей, маленький резной диванчик, на котором я спала девочкой. Какие-то бумаги, коробки, дневники, письма и вещи, принадлежавшие моему мужу. Я пошлю за ними в Берлин Ингрид. Для меня было бы трагедией, если их уже выкинули.

— Все пойдет не так быстро, как хотелось бы, — сказал я. Просто ужасно, если она позвонит Лизл до того, как Вернер переговорит с ней. Возникнет жуткая неразбериха.

— Просто личные бумаги, — сказала она. — Вещи, которые имеют значение только для меня. — Она кивнула. — Ингрид разыщет их. И тогда Лизл может забирать дом. — Она опустила взгляд и вспомнила про снимок, который держала в руках. — Наша свадьба, — сказала она, протянув его мне.

Церемония была более чем торжественной. Невеста в великолепном свадебном наряде стояла на ступенях какого-то величественного строения — сзади красовались мальчики-пажи, которые несли ее шлейф, жених был в черном мундире какого-то прусского полка. На ступенях повыше разместился торжественный эскорт офицеров с обнаженными шпагами, и рядом с каждым из них было по девушке в подвенечном наряде — все в старом добром немецком стиле. Вокруг толпилась гости: подтянутые блестящие морские офицеры, высокопоставленные коричневорубашечники и чины СС, партийные лидеры со всеми регалиями и прочая публика в нацистских мундирах.

— Вы видите тут Лизл? — с кривой усмешкой спросила она.

— Нет.

— Она там, со штатским. — Как это я не разглядел: он был единственным среди присутствующих без формы. — Бедный Эрик, — хихикнула она. Без сомнения, жестокая шутка в адрес мужа Лизл, пианиста, говорила, что своим решением