Шпионский крючок - Лен Дейтон

Когда мы наконец сдвинулись с места и вырулили на автотрассу, все наладилось. Глория еще больше развеселилась, окончательно убедившись, что окружающий мир ее радует.

Через несколько минут мы оказались перед въездом в Антиб. Чтобы не вызвать очередной град насмешек со стороны Глории, я заранее запасся горстью мелочи для платы за проезд по трассе. Предоставив Глории возможность, склонившись над картой, тщательно изучать путь, я направил машину по дороге к Грассу, подальше от побережья.

Стоило отдалиться от основной магистрали, как вы оказывались в другой Франции. Здесь, в краю тихих заводей, окруженных холмами, уже не было и следа того вызывающего богатства, которым отмечено побережье Ривьеры. «Роллс-ройсы», «кадиллаки» и «феррари» уступили место маленьким, ярко размалеванным грузовичкам и древним «Ладам», которые, прыгая на ухабах, поднимали столбы брызг охряного цвета из луж, оставшихся после зимних дождей. Окружающий пейзаж выглядел каким-то неухоженным. Рядом с развалинами старых ферм стояли недостроенные дома, вокруг которых валялась металлическая арматура, груды цемента и мотки проволоки. Террасы с оливковыми деревьями были украшены обломками ванн и маршами старых лестниц, извлеченных из домов. Кучи песка, оплывшие от дождей, высились среди штабелей кирпича, листов оцинкованного металла и возведенных до середины строительных лесов.

Но Долина белого вина, куда спускались южные склоны холмов, носила совершенно иной характер. Все напоминало прусскую интерлюдию к галльским пейзажам. Дома продуманно располагались на тех местах, откуда счастливые землевладельцы могли обозревать свои виноградники. Но и здесь склоны холмов кое-где были поражены язвами переустройства, губительное влияние которого шло от тонкой полоски Средиземного моря, чья голубизна виднелась за следующим холмом.

Дом был окружен густой живой изгородью, однако белые деревянные воротца открыты, так что я смело двинулся по гравию подъездной дорожки. Главному строению, казалось, никак не меньше ста лет. Оно не походило на угловатые мрачные дома северных провинций. Это было строение, типичное для Прованса, — два этажа с широкими окнами, по фасаду плети виноградных лоз, а несколько могучих пальм, листья которых трепетали под порывами ветра, стояли в окружении гигантских светло-зеленых кактусов, напоминавших огромных доисторических морских чудовищ.

За домом я увидел мощенный булыжником двор, выметенный и выскобленный, что довольно странно для этих мест. Из дверей каретной, ныне служившей гаражом, виднелись большой «мерседес» и светло-синий «БМВ». Дальше простирался сад с тщательно подстриженными фруктовыми деревьями, которые шпалерами стояли вдоль стены. Я отметил ухоженность газонов. В этой части света, где жаркое солнце выжигает землю, это было признаком эксцентричного иностранного вкуса, или же страстной увлеченности садоводством, или же просто благосостояния.

На небольшой открытой передней терраске располагался набор садовой мебели: несколько металлических стульев причудливых очертаний вокруг большого стола со стеклянной столешницей, рядом пара шезлонгов. Но несмотря на солнечную погоду, сидеть на открытом воздухе сегодня не хотелось. Непрестанно дул ветер, и здесь, на верху холма, подрагивали даже высокие кроны хвойных деревьев. Глория подняла воротник куртки, пока мы стояли, дожидаясь, что кто-нибудь выйдет на звонок.

Женщине, которая появилась в дверях, было лет сорок. Она сразу же произвела приятное впечатление прямым и открытым взглядом, вообще несвойственным жителям сельской местности, — крепкая ширококостная женщина с живыми умными глазами и седеющими волосами, которые она не пыталась подкрашивать.

— Фрау Винтер? — спросил я.

— Моя фамилия Винтер, — сказала она. — Но я Ингрид. — Она открыла перед нами двери и, словно подчиняясь необходимости, добавила: — У меня такие же инициалы, как у матери, и это вечно всех путает. — Отметив, что мы прибыли на взятой напрокат дешевой машине, она обратила все внимание на Глорию, вне всякого сомнения, пытаясь установить, в каких мы находимся отношениях. — Вам нужна мама. Вы — мистер Сэмсон? — Ее английский звучал превосходно, легкий акцент казался скорее немецким, чем французским. Она была в зеленом с цветами по подолу платье, несколько старомодного фасона, с отороченными белым манжетами и высоким воротником. Трудно определить, в силу чего Ингрид не придерживалась моды, по бедности или же исходила из убеждения, что специально надо одеваться, если только в большом городе тебя приглашают на обед.

— Совершенно верно. — Я предварительно написал послание, представившись старым другом Лизл, писателем, который интересуется Берлином предвоенных лет. И уж поскольку собирался в ее края, то спрашивал, не позволит ли фрау Инге навестить ее. Может быть, она поделится со мной какими-нибудь воспоминаниями. Ответа на письмо я не получил. Вероятно, они надеялись, что я так и не покажусь.

— Разрешите взять ваш плащ. Заходите в дом. Сегодня так холодно. Обычно в это время года мы едим на свежем воздухе. — Ногти у нее были коротко подстрижены и ухожены, но кожа на руках покраснела, что говорило об обилии работы по дому. Довольно дорогие наручные часики, браслеты, несколько золотых колец, но обручального кольца нет.

Пока она с растущей благожелательностью приглядывалась к нам, я пробормотал несколько банальностей, что, мол, зимы становятся холоднее с каждым годом. Значит, есть и дочь. Она ничем не походила на Лизл, но я припомнил фотографию ее матери в большой шляпе и длинном платье с рукавами-буфами: Ингрид тоже была крупной женщиной, в бабушку.

— Как поживает ваша мама? — спросил я, когда Глория воспользовалась возможностью осмотреть себя в большом зеркале прихожей и пригладить волосы.

— Она то встает, то снова ложится, мистер Сэмсон. Сегодня один из ее лучших дней. Но я должна попросить вас не утомлять маму, она быстро устает.

— О, конечно.

Мы оказались в просторной гостиной. Несколько больших батарей обеспечивали в ней тепло, несмотря на широкие окна, — из них открывался вид на лужайку перед домом. Пол был покрыт красной плиткой, что обычно для этих мест; там и сям лежали потертые коврики. На стене висела большая картина, господствовавшая в комнате. Она представляла собой типичную для восемнадцатого столетия батальную сцену: обаятельные офицеры в блестящих мундирах на гарцующих жеребцах размахивают шпагами, а вдали неразличимые фигуры, окруженные клубами дыма, убивают друг друга. У дальней стены располагались два белых диванчика и пара складных стульчиков; на высоком стуле с прямой спинкой, с которого, впрочем, старикам, страдающим болями в суставах, легко подниматься, сидела старая женщина в простом темном платье.

— Как поживаете, мистер Сэмсон? — сказала она, когда ее дочь с соблюдением всех необходимых формальностей представила нас. Прежде чем удостоить Глорию поклоном, старушка внимательно присмотрелась к ней. У сестры Лизл было худенькое высохшее тельце с кожей, напоминавшей пергамент, в желтых старческих пятнах, и казалось, она специально вымыла и уложила к нашему визиту редкие седые волосы. Я с интересом присмотрелся к ней: она была куда