Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер

— Мы точно можем быть уверены, что произошло именно с-а-м-о-у-б-и-й-с-т-в-о? Никакого расследования не проводилось. Прощальной записки тоже не было. Разве с-а-м-о-у-б-и-й-ц-ы обычно не оставляют записки? Офицер Берг так и сказал, помнишь? Он и представить не мог, что Элис решится на такое.

— Откуда Бергу знать, способна Элис на такое или нет? — сердито спрашивает Уилл. Обычно он не злится, но сейчас речь о его сестре и племяннице. Его родных.

— Я не доверяю Имоджен, — признаюсь я. И повторяю, что она пугает меня.

— Сэйди, послушай, ну что ты несешь? Сначала обвинила Имоджен в краже ножа; теперь говоришь, что она убила Элис…

Уилл слишком взвинчен, чтобы произносить это слово по буквам ради Тейта.

— Ты зашла слишком далеко. Да, Имоджен не особо приветлива с нами, но нет причин считать, что она способна на убийство.

Уилл, похоже, забыл о недавней надписи «Умри» на стекле моей машины.

— Ты всерьез думаешь, что это убийство, замаскированное под самоубийство? — спрашивает он, не веря своим ушам.

Я не успеваю ответить, потому что Тейт снова начинает канючить:

— Мам, ну пожалуйста, поиграй со мной…

Я опускаю на него взгляд. Его глаза такие грустные, что у меня колет сердце.

— Ладно, Тейт. — Я чувствую угрызения совести: разговариваю с Уиллом, совершенно не обращая внимания на сына. — Во что ты хочешь поиграть? — спрашиваю мягко, хотя внутри все кипит. — В шарады или в настольную игру?

Тейт сильно дергает меня за руку и скандирует:

— Играем в статую, играем в статую!

Это его дергание начинает причинять боль. И действует мне на нервы: Тейт не только больно дергает, но и пытается развернуть меня, заставить принять неестественную позу. Я инстинктивно отнимаю руку и поднимаю над головой, чтобы сын не достал. Со стороны мое невольное движение выглядит резким и грубым. Настолько резким, что Тейт вздрагивает, словно ему отвесили пощечину.

— Мам, пожалуйста, — канючит он, грустно смотрит, встает передо мной и подпрыгивает, пытаясь дотянуться до руки. Я искренне стараюсь проявлять терпение, но сейчас моя голова занята другим, и я понятия не имею, что значит «игра в статую». Тейт начинает плакать. Не всерьез, а крокодиловыми слезами, еще больше выводя меня из себя.

Тут я замечаю отброшенную пинком в сторону около часа назад куклу. Ее обмякшее тельце валяется у стены.

— Убери с дороги свои игрушки, тогда и поиграем.

— Какие игрушки? — спрашивает сын.

— Твою куклу, Тейт, — я начинаю терять терпение. — Вот она.

Указываю в сторону куклы с курчавыми волосами и глазами-шариками. Она лежит на боку, изогнувшись. Платье разорвалось по шву, одной туфли не хватает.

Тейт смотрит на нее подозрительно.

— Это не моя, — отвечает он таким тоном, будто мне следовало самой догадаться. Конечно, кукла принадлежит ему — больше никто из нас не возится с игрушками. Я решаю, что Тейту стыдно: ведь его застукали с куклой.

— Убери ее, — приказываю я.

Тейт реагирует совсем по-детски.

— Сама убери свою куклу, — дерзит он, подбоченясь и высунув язык. Это слегка пугает: Тейт всегда был хорошим, послушным мальчиком. Что на него нашло?

Я не успеваю ответить, как вмешивается Уилл.

— Тейт, — сурово приказывает он, — сделай, как сказала мама: убери свою игрушку. Сейчас же, или мама не станет с тобой играть.

У мальчика нет выбора, и он тащит куклу за ногу вверх тормашками в свою комнату. Даже сквозь потолок слышно, как ее пластиковая голова бьется о дерево.

Вернувшись, Тейт опять начинает скандировать «играем в статую, играем в статую», пока мне не приходится признаться: я понятия не имею, что это за игра. Что никогда не играла в нее и вообще не слышала о ней.

Тут мальчик не выдерживает и обзывает меня вруньей.

— Мама врунья! — От его крика у меня перехватывает дыхание. — Да, врунья! — Крокодиловы слезы превращаются в настоящие. — Ты врешь — ты знаешь эту игру!

Понимаю, нужно отругать его. Но вместо этого я стою ошеломленная, не в силах вымолвить ни слова. А через несколько секунд Тейт выбегает из комнаты, шлепая босыми ногами по деревянному полу. Когда я прихожу в себя, его уже нет. Слышу шум падающего тела в соседней комнате: Тейт повалился куда-то, словно кукла. Я не трогаюсь с места.

Уилл подходит ближе ко мне и откидывает с глаз прядь волос. Я зажмуриваюсь и прижимаюсь к его ладони.

— Как насчет теплой ванны, чтобы расслабиться? — предлагает он. Только тут я понимаю, что сегодня не мылась. Только промокла до нитки из-за пробежки под дождем. Одежда и волосы еще не высохли до конца, и вдобавок от меня неприятно пахнет.

— И не торопись, — советует Уилл. — Мы с Тейтом помиримся, обещаю.

Я благодарна, что он успокоит расстроенного Тейта. Когда я выйду из ванной, все будет по-прежнему.

По пути наверх окликаю сына — обещаю, что мы во что-нибудь поиграем сразу после моего возвращения.

— Хорошо, сынок? — спрашиваю я, перегибаясь через перила. Малыш лежит на краю дивана, упершись животом в подлокотник. Бархатистая ткань намокла от слез. Если Тейт и услышал, то ничего не ответил.

Ступеньки под ногами скрипят. Наверху в спальне обнаруживаю, что простыни валяются в том же виде, как я их оставила, — снятыми с кроватей. Возвращаю их обратно — сменю постельное белье позже.

С улицы в дом просачивается мрак. Трудно поверить, что сейчас не ночь. Включаю свет в коридоре, но тут же выключаю: вдруг кто-нибудь стоит снаружи и наблюдает через окна за Уиллом, Тейтом и мной…

Мышка

Вскоре после своего появления в доме морская свинка Берт начал толстеть. И растолстел так, что передвигался с трудом. В основном он проводил дни, лежа на надутом, как парашют, животике. Отец и Фальшивая Мама говорили Мышке, что она перекармливает его морковкой, и поэтому Берт жиреет. Но Мышка ничего не могла с собой поделать: Берт обожал морковку. Издавал писк каждый раз, когда девочка приносила ее. И Мышка продолжала его перекармливать, зная, что это вредно.

Но однажды у Берта родились детеныши. Только тогда Мышка поняла, что он не мальчик, а девочка — Мышка знала, что мальчики не рожают. Наверное, детеныши уже сидели в животике Берты, когда ее принесли из зоомагазина. Мышка точно не знала, как ухаживать за маленькими свинками, но это уже не имело значения: никто из детенышей не выжил. Ни один.

Мышка расплакалась. Она не любила, когда кто-нибудь страдал. Когда кто-нибудь умирал у нее на глазах.

Мышка рассказала своей