Преследователь - Синди Доусон

ПЯТНАДЦАТЬ

АВА

В конце концов, у меня нет выбора. Прижавшись к стене хижины, с трудом переводя дыхание, я вслушиваюсь в тишину. Раздается скрежет металла, и по лесу разносится стон, похожий на вой чего-то древнего, разбуженного гневом.

Все волоски на моем теле встают дыбом от тревоги. Тяжелые шаги, спускающиеся по скрипучим ступеням, усиливают мое беспокойство, каждый удар молотком отдается в моих нервах. Я застыла на месте, спрятавшись за углом. Мне нужно уходить, проползти по грязи к более безопасному месту, но страх сковывает меня, не давая пошевелиться.

Шаги слышны все ближе, хлюпанье под ногами нарастает. Идут бесцеремонно, топая по тающей ледяной корке. Кто бы это ни был, он не торопится. А с чего бы? Это я посягаю на его территорию.

Мое тело приходит в движение, мозг наконец-то включается в работу. Я бегу вдоль хижины, цепляясь перчатками за грубые доски. Огибаю дом, и мои ботинки скользят по сугробам в поисках опоры. Мне не составляет труда добраться до противоположного угла, подальше от уверенных шагов, которые приближались ко мне.

Я чертыхаюсь, осознав ошибку, когда смотрю на свои пустые руки. Дробовик давно забыт, и это трагедия. Тем более что он может стать маяком, по которому меня заметят. Я сворачиваю за последний угол, направляясь к лестнице, и пригибаюсь, оглядываясь на путь, по которому шла.

Фигура с широкими плечами и темными локонами, выглядывающими из-под вязаной шапки, поднимается на холм. Она идет в противоположную от меня сторону, не оглядываясь. Я бы сразу поняла, если бы она повернула назад, даже в сумерках. Фигура движется размеренным шагом по протоптанной мой тропинке, которую я проложила через лес.

Мне следовало потратить больше времени на то, чтобы скрыть свои следы.

А что, если он пошел за мной?

Этот вопрос пронзает меня, как удар током. Он бросил Скотта здесь, как ненужный груз, а теперь, похоже, возвращается за второй половинкой посылки. Он что, хочет и меня притащить сюда без сознания? Или что-то похуже?

На глаза наворачиваются слезы, обжигающие на холодном воздухе. Мой собственный эгоистичный разум предает меня, нашептывая ужасные вещи, которые я не хочу слышать.

А что, если дело было вовсе не в Скотте? Что, если он просто мешал?

Надо было уйти, пока была возможность. Сейчас я могла бы бежать в безопасное место.

Осознание того, насколько все может обернуться плохо, если мне придется защищаться в одиночку, обостряет мой инстинкт самосохранения. Но я не могу выдать свое местоположение. Если преследователь что-то заметит, то развернется и бросится обратно, настигнув меня за считаные секунды, пока я сижу здесь безоружная.

Поэтому я жду. Стою неподвижно у двух ступенек перед входной дверью хижины, пока не начинают дрожать бедра и болеть колени от того, что я на корточках. И только когда в лесу снова начинают раздаваться привычные звуки и огромная фигура исчезает за гребнем холма, я позволяю себе размять ноющие суставы.

Путь свободен.

Я взбираюсь по лестнице, ботинки скользят по грязным доскам, покрытым пятнами гнили, и я натыкаюсь на обшарпанную дверь. Ручка трясется от моих усилий, пока я пытаюсь придвинуть ее к себе, чтобы оказаться ближе к человеку, которого я отчаянно хочу спасти. Защелка легко поддается, и я распахиваю дверь.

Первое, что меня встречает, — это запах.

Запах гнили и кислотная вонь чего-то, слишком долго пролежавшего в собственной грязи, проникает в нос, обжигает горло, впитывается в одежду. Меня тошнит, содержимое желудка выплескивается на пол. Я отползаю, вытирая потрескавшиеся губы тыльной стороной ладони.

С этого ракурса я вижу, что Скотт лежит прямо там, где я видела его в окно. Его массивное тело неловко изогнуто, как марионетка, брошенная на середине представления. Руки и ноги скрючены, словно он пытается защититься, но поза кажется слишком неподвижной, неестественной в худшем смысле этого слова. Его обычно загорелая кожа бледна, а уголки губ едва заметно посинели.

— Скотт! — Его имя срывается с моих губ гортанным криком, в котором сквозит безумный ужас от осознания, что я опоздала.

Я падаю на колени рядом с ним, потому что пол подо мной резко уходит из-под ног. Доски покрыты пылью и грязью, которые я взбаламутила в спешке. Руки дрожат, когда я укладываю Скотта на спину. На глаза наворачиваются слезы облегчения, когда я вижу, как его темная фланелевая рубашка ритмично поднимается и опускается. Дыхание поверхностное, но оно есть.

Он жив.

— Очнись! Пожалуйста, ради всего святого, очнись, черт возьми! — мой голос дрожит, пока я трясу его за плечи, а его голова безвольно мотается из стороны в сторону. Но все мои попытки привести его в чувство не приносят результата.

Я стягиваю толстые перчатки и щипаю Скотта за руку, пока мои ногти не продавливают ткань рукава и не впиваются в кожу. Он даже не вздрагивает. Я бью его по лицу, снова и снова, и звук пощечин эхом разносится в удушающей тишине. И все же он даже не стонет.

Ужас сковывает меня изнутри.

Почему ты не просыпаешься? Как ты мог меня бросить?

Мой взгляд мечется по хижине, как пойманный жучок под стеклом, в поисках выхода. Здесь грязно и невыносимо тесно. Ничего общего с домиком моей семьи, в который я бы с радостью телепортировала нас обратно.

В углу валяется продавленный матрас без простыни. Из него торчит проржавевшая пружина, словно рука зомби из свежевырытой могилы. Рядом находится крошечный столик, покосившийся от сырости, которой в это время года в избытке. На нем стоит стакан с жидкостью, наклоненный в сторону, наполовину полный и мутный от копоти. От него исходит едкий запах. Кажется, сам воздух в хижине испорчен.

Но мне все равно.

Задрав свитер, чтобы прикрыть нос, я преодолеваю небольшое расстояние и хватаю стакан. Грязная влага скользит под моими пальцами. Я не жду, быстро выплескиваю жидкость Скотту на лицо. Брызги только усиливают отвратительную вонь, и мой желудок снова неприятно сжимается, грозя извергнуть содержимое. Я сдерживаюсь, глядя, как капли стекают по виску Скотта, впитываются в волосы, скользят по бородатым щекам.

На мгновение мир замирает вместе с моим следующим вдохом, пока я жду его реакции, но ничего не происходит.

— Ну же, придурок. Очнись, пока он не вернулся.

Но Скотт не шевелится. Не стонет, даже не дергается под отвратительной липкой жидкостью.

Почему он не просыпается?!

Долгую, ужасную минуту мне кажется, что он умер. Дышит, но еле-еле. Что нет никакой надежды разбудить его и выбраться отсюда. Что мне придется оставить его здесь и идти одной, блуждая по