Преследователь - Синди Доусон

бродил по лесу, стараясь отдалиться от них, пока не натворил чего-нибудь, о чем потом пожалею. Чего-нибудь, из-за чего я потеряю свою женщину. Мне нужно было время, чтобы остыть. Переосмыслить. Спланировать.

Но когда я увидел их, свернувшихся калачиком у камина, обнаженных, в объятиях друг друга, мой ботинок врезался в прочную входную дверь, словно это было лицо этого старика. Удар отдался в ногу, боль пронзила колено. Но физическая боль не шла ни в какое сравнение с тем, как разбилось мое сердце.

Как она могла так поступить с нами?

После всего, о чем мы говорили на наших сеансах.

Ава знала, какой я, что мне нужно от партнера. Вместо того чтобы сберечь себя для меня, она отдалась ему, как будто этот старик был достоин. А это было не так.

Вот почему мне пришлось положить конец его притязаниям с грубой и беспощадной жестокостью. Он упал так же легко, как и все остальные, но я оставил его в живых только потому, что хотел, чтобы в конце концов она сделала выбор.

Ава узнает, что я совершил ради нее. Она увидит правду, поймет и выберет меня.

Его тело было лишь грузом в моих руках, пока я тащил его по снегу. Его кровь дымилась на холоде, оставляя за собой хлебные крошки, по которым она могла бы пойти и в конце концов найти меня.

Хижина встретила нас так же радушно, как и в последние пару ночей. Там он и будет ждать, приманка, которая заманит Аву поближе.

Надо было его убить. Эта мысль не давала мне покоя, пока я оставлял его лежать на полу. Жизнь старика была хрупкой и недолговечной, но все же теплилась в нем. Это было бы так просто, и ей больше никогда не пришлось бы с ним встречаться. Тогда я мог бы вмешаться и спасти положение.

И все же что-то во мне хотело, чтобы ее рука довела до конца то, что начала моя. Пусть она узнает, чего стоит выживание. Пусть поймет, какой сильной может быть сама по себе.

Я вернулся к деревьям и остановился прямо над хребтом, чтобы снова занять свой пост. Ее крики доносились до меня, проникая сквозь тонкие дощатые стены хижины. Они потрясли меня сильнее, чем буря, когда я стоял на холоде посреди ночи. Они сломили мое слабое самообладание, которое еще оставалось.

Ава рыдала, выкрикивая его имя, отчаянно желая, чтобы старик очнулся. Ее голос был нитью, связывающей меня с ним, но в нем звучал яд, который разъедал мое сердце.

Моя зависимость усилилась, и я отбросил терпение, с которым когда-то относился к ней. Я больше не мог притворяться, что мне достаточно просто смотреть. Я хотел ее всем своим существом. Словно ночь требовала, чтобы все до последнего уголька погасло и уступило место тьме.

Ее влияние на меня превратилось в нечто невыносимое. Меня больше не удовлетворяло одно присутствие Авы. Она была голодом, разъедающим мою душу, жаждой, которую я не мог утолить.

Я смотрел через грязное окно, как она пытается его разбудить, как умоляет, проклинает и борется с его неподвижностью. Я представлял, как войду в комнату и покажу ей, что значит быть избранной, быть рядом, быть моей. Но я сдерживался. Пока еще рано. Пока она не осознает, насколько одинока.

Этот старик был лишь приманкой. Ава — моим призом.

Когда я снова двинулся вперед, мои ботинки захрустели по снегу, шаги были размеренными и медленными. Я хотел, чтобы она услышала, как я иду. Хотел, чтобы она знала, что я вернулся.

Ступеньки прогнулись под моим весом и застонали, когда я поднялся на крыльцо. Ее запах окутал пространство, где я спал с тех пор, как мы приехали. Ее сладость смешивалась с отвратительным гнилостным запахом, к которому я привык. Он окутывал меня, делая воздух тяжелым. Старик был бесполезен, он валялся на полу и отвлекал внимание Авы. Теперь имела значение только она.

— Выходи, маленькая колючка, — ласково позвал я в темноту, и мой голос эхом отразился от стен маленького помещения. — Я знаю, что ты здесь. Я чувствую твой сладкий запах.

Тонкий матрас прогибается под моими руками. Грубая ткань, прикасающаяся к моей коже, и ржавые пружины не имеют значения, когда единственная вещь, преграждающая мне путь, отлетает в другой конец комнаты. Матрас скребет о деревянную стену, затем падает на пол, поднимая клубы пыли. Она щекочет мне нос и щиплет глаза, но я игнорирую эти ощущения, потому что мое внимание приковано к фигуре под старой оконной рамой.

Ава прижалась к стене, зажмурившись, словно то, чего она не видит, не причинит ей вреда. Она не знает, что я бы никогда так не поступил. И скоро сама все поймет.

От ее прерывистого дыхания со лба разлетаются тонкие пряди светлых волос. Сквозь несколько слоев зимней одежды просачивается запах пота. Ледяной ветер из открытой двери обволакивает нас, охлаждая комнату до некомфортной температуры, но мое тело пылает.

Я улыбаюсь своей девочке. Все, чего меня лишили годы, улетучивается в этот момент, когда я нахожусь рядом с ней. Наконец-то она это поймет. Но тут стонет он. Этот звук рассекает мою радость, как топор. Этот старик разрывает тишину этим жалким стоном, который затмевает все.

Ава ахает, ее безумный взгляд мечется между моими ботинками и мужчиной, которого я не должен был оставлять в живых. Она не смотрит мне в глаза, не уделяет мне ни капли внимания, которого я заслуживаю.

Внутри меня вспыхивает ярость. Я пинаю старика ботинком в бок, от удара его тело перекатывается на спину. Ава выкрикивает его имя. Оно срывается с ее губ, как молитва, не имеющая ко мне никакого отношения. Каждый звук, который она произносит, — это кража.

Она выбирается из-под окна, царапая колени и опираясь руками о пол. Она не пытается закрыться от меня, не рвется к двери. Все ее внимание сосредоточено на нем, на человеке, который должен быть мертв.

Я облажался.

Ее дрожащие руки нервно скользят по его телу, словно прикосновение может причинить ему еще больший вред. Ава смотрит на него так, как мне казалось, она могла бы смотреть на меня, и это наполняет меня невыносимой тоской.

Я здесь, стою над ними, за моей спиной сама ночь. И все же она выбирает его.

Надо было проломить череп этому старику, чтобы он испустил последний вздох. Надо было не оставить ей другого выбора, кроме как быть со мной. Эта мысль глубоко засела в моей голове.

Может быть,