Преследователь - Синди Доусон

У меня перехватывает дыхание от неожиданной мысли, что я больше никогда не увижу его изучающий взгляд или то, как Скотт усмехается, когда я капризничаю. Я бью обеими ладонями по его груди снова и снова, пока слезы не застилают мне глаза.

Последние крупицы сил покидают меня, и я падаю на его грудь. Она равномерно вздымается и опускается — это единственная примета того, что он жив. Глаза слипаются, и я решаю, что лучше еще немного полежать здесь с ним, чем подвергаться опасности.

Но мой разум не дает покоя. Он не позволяет мне сдаться.

Паника нарастает и захлестывает меня с головой. Это просто травма? Или Скотта накачали наркотиками? Есть ли у него такие препараты, которые могли бы сотворить с человеком такое, или преследователь знает, как приготовить какой-нибудь яд, которого в изобилии можно найти в лесу, если знать, где искать? Вариантов слишком много, и каждый следующий хуже предыдущего. Я не хочу об этом думать, но мой разум все равно рисует яркие картины. Скотта одолели во дворе, накачали наркотиками или оглушили ударом по голове и силой затащили сюда. Это невероятно, но я не могу отрицать очевидное.

— Не оставляй меня, — мой дрожащий шепот звучит яростно, несмотря на неуверенность. — Не оставляй меня здесь одну, черт возьми.

И тут я слышу это.

Какой-то щелчок снаружи.

Все мое тело напрягается, потому что это точно не взмах крыльев взлетающей птицы и не ветка, не выдержавшая тяжести снега и льда.

Он вернулся, тот, кто оставил Скотта здесь. Он ушел со спокойствием опытного хищника. С уверенностью человека, который точно знает, как пройти через густой лес к цели. Прошло совсем немного времени, а он уже вернулся.

Может быть, преследователь напал на мой след.

Я резко поворачиваюсь к двери, сердце колотится так сильно, что зубы стучат. В ушах звенит, ужас пронзает все мое существо, но каким-то образом я улавливаю звук шагов на улице, один за другим.

Я с трудом поднимаюсь на ноги. Хижина слишком маленькая, стены слишком близко друг к другу. Мне некуда прятаться. Ни шкафов, ни закутков. Только вонь человека, который не живет по общепринятым нормам, и разруха в месте, которое он называет домом.

Обмякшее тело Скотта лежит у моих ног, он по-прежнему не шевелится, и впервые с тех пор, как я ворвалась внутрь, я испытываю облегчение. Разум кричит мне, чтобы я бежала, но выхода нет.

Я бросаюсь в дальний угол и забиваюсь под грязный матрас возле окна. От него воняет, но я задерживаю дыхание и прячусь в этом убежище. Придвинувшись как можно ближе к стене, я сворачиваюсь калачиком в углу и зажимаю рот дрожащей рукой так сильно, что сводит челюсть.

Дверь распахивается с пронзительным скрипом, похожим на вой банши, — этот протяжный звук разрывает тишину. В комнату врывается порыв ветра, принеся с собой свежий снег, который, должно быть, пошел, пока я пыталась привести в чувство человека, который, как я надеялась, поможет мне выбраться из этой передряги живой.

Мои легкие жаждут воздуха, но я сдерживаюсь, молясь, чтобы стук сердца меня не выдал.

— Выходи, маленькая колючка. Я знаю, что ты здесь. Я чувствую твой сладкий запах.

ШЕСТНАДЦАТЬ

ПРЕСЛЕДОВАТЕЛЬ

Я положил на нее глаз задолго до того, как из-за бури мы оказались в гребаной глуши. Поездка в багажнике оказалась долгой, все мое тело затекло, но у меня было достаточно времени, чтобы расслабиться. Мне повезло: накануне отъезда я пробрался в ее машину и сдвинул заднее сиденье вперед, надеясь, что она не заметит.

Так и произошло, и обогрев, который Ава включила, просочился в багажник машины, не дав мне замерзнуть насмерть.

Она не самая наблюдательная. И такая отстраненная, что мне все эти месяцы приходилось ее оберегать. Именно поэтому я приехал на этой неделе. Эта девушка гуляет одна по ночам, не вынимая наушников и не отрываясь от телефона. Она не замечает, как мужчины смотрят на нее, пока она неделю за неделей переходит из одного лекционного зала в другой. Но я знаю.

Если бы не я, с ней могло случиться что-то ужасное. Но я был рядом, пропускал свои занятия, чтобы следить за ее маршрутами. Я всегда был начеку и устранял угрозы, когда они подступали слишком близко. В домике все было так же.

К нашему приезду пошел густой снег. Это дало мне время, на которое я рассчитывал, когда решил присоединиться к ее семейному отдыху.

Я знал, что Ава ждет гостей, но по тому, как свежий снег ложился на землю, с каждой секундой покрывая ее все большим слоем, было ясно, что это приведет к задержкам. А значит, у нас будет больше времени наедине.

Когда она уснула, свет погас, а виски, которое она выпила, еще не выветрилось, я проскользнул в дом. Дверь не посмела мне воспротивиться. Засов быстро поддался моим усилиям.

Я стоял над ее спящим телом, свернувшимся калачиком на диване в гостиной, и впитывал тепло, исходящее от ее прекрасного лица. Во сне оно смягчилось, и в нем читался покой, от этого я изнывал, как от жажды, которую испытывал только рядом с ней. Все эти годы я считал себя бесчувственным, неспособным ни к каким переживаниям.

Ава изменила это.

Мои руки зависли над ее волосами, дрожа от желания присвоить то, что я уже решил, принадлежит мне, еще несколько месяцев назад, на нашем последнем групповом сеансе психотерапии. Но сейчас было не время. Она была не готова.

Я подождал, пока Ава зашевелилась, беспокойно ворочаясь под одеялом, и с ее пухлых губ сорвался тихий стон, и только тогда выскользнул за дверь.

Позже я наблюдал за ней через окно. Она ходила по освещенной камином комнате, не подозревая, как близко мы друг к другу. Как легко мы могли бы быть вместе. Каждое ее движение, каждый вздох усиливали мою привязанность к ней.

Поначалу я держался. Мне нравилось смотреть на нее. Но потом появился этот старик. Он заполнил собой весь домик и занял мое место рядом с ней. Я видел его взгляд. То, как он смотрел на нее, когда она отворачивалась. Ава была нужна этому мерзкому старику. Моя выдержка дала трещину. В груди пылала ярость, которую я не испытывал со времен Ребекки. Ава была создана для меня. Она была моей.

Я