Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V - Арон Родович

Кабинет открылся за дверью, как пещера за водопадом. Меньше основного зала, тише, темнее. Комната для разговоров, которые не предназначены для чужих ушей. Стол на четверых, из массива дерева, сверху стекло толщиной в палец. Кресла чёрные, кожаные, низкие. Панорамное окно во всю стену выходило на парк за зданием — деревья, кусты, узкая дорожка с гравием. За окном шла маленькая жизнь, которой до ресторана дела не было.

Воздух в кабинете был другой. Прохладнее, суше. Кондиционер работал едва слышно, где-то за панелью стены. Здесь пахло деревом — свежим, маслянистым, как будто стол натёрли воском сегодня утром. Кожа кресел впитала запах табака, давний, застарелый. Кто-то курил здесь регулярно. Может, Драгомиров-старший. Может, сам Максим. Может, кто-то другой. Окно было глухим — открыть нельзя, проветрить некуда. Табак копился в обивке годами.

Максим сидел спиной к окну, лицом к двери. Я увидел его футболку — дорогую, хотя марку не знал. Крой выдавал уровень. Шов по рукаву лежал безупречно, ткань от плеча спускалась волной, облегающей корпус ровно настолько, чтобы показать форму тела. На груди принт — существо с множеством ног, стилизованное, чёрное по светлому фону. Джинсы тёмно-синие, рваные на коленях. Швы ровные, новые. Рваные с завода.

Волосы уложены, но укладка не держала форму. Завитки неровные, как у того, кто не спал ночь. Лицо бледное, с тёмными полукругами под глазами. Щетина полусуток. Губы белые, сухие, потрескавшиеся по краям.

Главное я прочитал в движениях.

Пальцы Максима барабанили по столешнице — коротко, нервно. Пауза в два удара. Один удар. Пауза в три удара. Рука напряжена. Глаза его прыгали к двери каждый раз, когда я двигался. Зрачки следили. Микродвижение челюсти — жевательный рефлекс, но жвачки нет. Каждый мускул под наблюдением. Контроль, съедающий энергию быстрее, чем кофе успевает её вернуть.

Я видел это состояние сотни раз. В допросных комнатах человек маскирует спокойствие. Знает, что маска расползается. Тратит последние силы на то, чтобы клей держал. Максим был именно в такой точке — на грани, где ещё хватает воли молчать, но уже не хватает воли делать вид, что всё хорошо.

На столе стояла чашка кофе. Дымилась. Максим не пил. Пальцы трогали ручку, поднимали к губам, ставили обратно. Голос мог задрожать, если откроет рот слишком широко. На запястье левой руки — швейцарские часы, дорогие, но старые. Лет на пять старше, чем должны быть на руке такого человека. Носит с суеверием, решил я. Или забрал у отца. На среднем пальце правой — печать. Графская, красивая. Восьмилучевая звезда на тёмном металле.

Пот проступал на лбу матовым налётом, липким. Мышца челюсти под кожей прыгала.

Он не спал. Сутки точно. Кожа на скулах натянулась, как у того, кто забыл поесть. Ждал того момента, когда придётся признаться в чём-то тяжёлом. Ожидание съедало его изнутри, я видел это по сухим губам, по рукам, по частоте моргания. Девять раз в минуту, считал я машинально. Нормально шесть. Три лишних моргания — нервная система работает на износ.

— Привет, — поздоровался он, и взгляд упал на Женю.

Голос сухой, с попыткой лёгкости, которая не прошла. Я слышал сотни таких попыток на допросах. Фальшь в голосе работает как расстроенный инструмент в оркестре — слышно только его.

Женя сделал шаг вперёд. Уверенный, расслабленный. Руки в карманах, плечи свободные. Он видел комнаты дороже этой — графские пентхаусы строятся по одному чертежу. Эта была скромнее. Место, куда приходят прятать слабость.

Кивок головы.

— Евгений Александрович Решетников.

Максим услышал фамилию. Я видел, как она ударила его по слуху, задержалась, застряла. Зрачки резко сузились, руки на столе замерли. Решетников. Княжеский род. Один из немногих, кто стоит в одной лиге с Драгомировыми. Может, и повыше.

Максим быстро встал, протянул Жене руку с легким кивком, потом пожал ладонь мне.

— Давай я извинюсь за вчера, — начал Максим. — Элизабет не всё поняла. Не стоило тебя беспокоить ночью. У меня было все в порядке. Девушки обычно переживают больше, чем нужно. Как я могу тебя отблагодарить за неудобную ночь?

Монолог был подготовлен. Произнесён как текст, выученный перед зеркалом. Максим пытался взять инициативу, установить правила разговора. Старая схема — извинение плюс деньги, проблема закрыта. Работает для большинства. До тех пор, пока мишень не знает, как это делается.

Рука потянулась к пиджаку, висящему на спинке соседнего стула. Я узнал движение. Сейчас будут деньги. Сумма достаточно серьёзная, чтобы компенсировать неудобства. Слишком серьёзная, чтобы я забыл вопросы. Как раз такая, которая выдаёт попытку откупиться.

— Подожди, Максим, давай присядем, не будем торопиться, — сказал я.

Максим сел. Рука опустилась. Печать на пальце поймала свет, отразила его в потолок.

Я сел напротив. Кресло приняло тело мягко, кожа скрипнула под весом. Женя занял место справа от меня, двигался плавно, привычно. Локоть лёг на подлокотник, корпус откинулся назад. Со стороны казалось — два старых знакомых зашли на завтрак. Только Максим знал, что это допрос. И я знал. Женя, скорее всего, тоже, он чувствовал такие вещи кожей.

Владимир закрыл дверь позади нас. Защёлка, чуть слышная. Щелчок электронного замка. Зелёный огонёк на сенсоре.

Мы были в одной комнате с человеком, готовившимся к признанию. Почти. Максим всё ещё примеривал варианты. Моя задача — не дать ему примерить ни один из них. Владимир стал у двери, руки по швам. Молча, как всегда.

На столе холодела чашка кофе. Максим к ней так и не прикоснулся. Дыхание у него выровнялось на вид, но ритм оставался быстрым, поверхностным. Ноздри раздувались мелко, с частотой загнанного зверя. Человек готовился к слову, которое изменит всё. Слово застряло у него в горле, и я видел, как кадык дёргается вверх-вниз, пытаясь его протолкнуть.

Я ждал. Время работало на меня.

Глава 9

Максим выдохнул глубоко, через нос, тем особенным выдохом, который бывает у человека, перешагивающего через собственный порог, — когда тело уже понимает, что обратной дороги нет, и пытается вытолкнуть из лёгких последний тёплый воздух прежней жизни, чтобы вдохнуть холодный воздух новой.

Я смотрел на него через стол, и от меня его отделял стеклянный квадрат столешницы и нетронутая чашка кофе, над которой ещё поднимался прозрачный пар, и эта чашка между нами вдруг показалась границей, проведённой не моей и не его рукой, а чьим-то чужим решением, по