Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V - Арон Родович

Я перевернулся на четвереньки, потом поднялся, прижимаясь к стене, и пошёл к Максиму вдоль стены, не выходя на середину комнаты, потому что окно было разбито, и стрелок, теоретически, мог ещё работать, хотя по логике уже не работал — одиночный удар такого качества не повторяется, это не его стиль.

Владимир стоял на одном колене над Максимом и работал руками с той быстротой и точностью, которая бывает у людей, делавших это на чужой земле под чужим огнём не один десяток раз. В руках у него уже был раскрытый плоский пакет — индивидуальный перевязочный, армейский, носимый под пиджаком в специальном нагрудном кармашке, о существовании которого знал только человек, такие пакеты носивший. Он разорвал упаковку зубами, не глядя, выкинул её в сторону, и его широкая ладонь с прижатой к ней белой стерильной подушечкой опустилась на грудь Максима ровно над раной, и налегла всем весом, и Владимир замер в этом положении, перенеся на руку половину собственной массы.

Я опустился на колени напротив него, по другую сторону от Максима, и стекло хрустнуло у меня под коленями, острые точки вошли в кожу через джинсы, но я не обратил на это внимания. Сорвал с себя куртку, бросил рядом, разорвал левый рукав рубашки от плеча — белая ткань треснула с сухим звуком — и протянул Владимиру плотный сложенный лоскут.

— Сверху. Дополнительно.

Он принял. Не благодарил, не отвечал. Подложил лоскут поверх своей подушечки, удвоил давление. Кровь шла из-под его ладони, тёмная, медленная, плотная. Шла меньше, чем шла бы без давления, но шла. Я положил свою руку поверх его руки, и он чуть сдвинул свою, дав место, и теперь мы давили вдвоём — его широкая ладонь снизу, моя узкая поверх, — и кровь поднималась между моих пальцев, тёплая, живая, температура тела, и заливала мне запястья, текла под манжет уцелевшей правой рубашки, скапливалась в складках кожи на сгибе локтя.

Женя возник рядом за две секунды. Лицо у него было белое до синевы, губы серые, на щеке — мазок крови, появившийся непонятно откуда, с моих ли рук, с собственного ли пореза от стеклянной крошки. Он сорвал с себя куртку, сложил наизнанку, шёлковая подкладка скользила в его пальцах, и эту куртку мягким валиком подложил Максиму под голову, аккуратно, поддерживая шею, как будто всю жизнь занимался травматологией.

Я посмотрел Максиму в лицо.

Он был в сознании. Зрачки бегали по потолку, не находя точки опоры, и я наклонился над ним, ловя его взгляд, и взгляд этот зацепился за моё лицо с тем отчаянным усилием, с каким тонущий хватается за брошенный канат. Зрачки сузились до точек, потом вернулись к нормальной ширине, потом сузились снова. Узнал.

— Максим, я здесь. Слышишь меня? Я здесь, держу.

Губы его шевельнулись.

Я наклонился ниже, ухом ближе к его рту, и услышал хрип — низкий, булькающий, идущий не из горла, а из лёгкого, которое начинало заполняться. Воздух вышел из него с долгим усилием, и в этом воздухе формировалось слово, я слышал артикуляцию, видел работу губ, но звука, разборчивого звука не было, и я ловил движение губ глазами и пытался прочитать его, как читают по губам глухие.

Гласный звук. Согласный. Ещё гласный.

Три слога. Может быть, два.

Он повторил, медленнее, с большим усилием, и я снова не разобрал, и это незнание оседало во мне холодной тяжестью, потому что я понимал, что это слово — то самое, ради которого он не спал сутки, и то самое, которое я обязан был услышать первым в этом кабинете, и его-то я и не услышал, а услышал я ровно ту секунду, в которую его уже невозможно было ни произнести, ни понять.

Сейчас он произносил то, что являлось его секретом.

Глава 10

— Тихо. Тихо. Не говори. Береги воздух. Я понял.

Я не понял.

Я лгал ему, потому что в такие минуты лгут, потому что человеку, уходящему в полусознание, нельзя оставлять ощущение, что главное им сказанное не было услышано, потому что эта несказанность уведёт его за собой быстрее, чем уведёт кровопотеря. Я смотрел ему в глаза и кивал, как будто понял, и видел, как зрачки его расфокусировались, как веки опустились наполовину, и под веками остались видны мутные белки без точки фиксации.

Я услышал, как из коридора донеслись звуки — бегущие шаги, голоса, хлопки дверей. Охрана ресторана работала по сценарию: один уже стоял в коридоре у нашей двери, ещё двое блокировали выходы, остальные скрытно провожали гостей в безопасные зоны или удерживали их в зале. «У Кариба» знал, как себя вести, когда внутри стреляют.

Снаружи, за разбитым окном, далеко-далеко, на грани слышимости, родился звук.

Тонкий, ввинчивающийся в воздух, поднимающийся по тону. Сирена скорой. Шла со стороны центра, по пустой улице, на полном ходу, и через несколько секунд к ней присоединилась вторая, ниже тоном, басом, перебивающая. Жандармерия. «У Кариба» — заведение из тех, к которым жандармский патруль привязан непрерывно, потому что в таких местах бывают такие гости, ради которых государство держит наряд в радиусе минут езды, и одного сигнала достаточно, чтобы машины уже катились в твою сторону.

Я смотрел на Максима.

Грудь его поднималась мельче и реже, чем поднималась минуту назад. Я переложил пальцы на сонную артерию, считая удары — двадцать четыре в минуту, плохо, очень плохо, нормально шестьдесят, при шоке тридцать, ниже тридцати — край. Двадцать три. Двадцать два. Падал.

— Максим. Слышишь меня? Сирена. Уже близко. Минута. Держись минуту.

Глаза его дрогнули. Веки приподнялись на четверть, зрачки вернулись, нашли меня сквозь муть. Губы снова шевельнулись, без звука, но я уже не пытался прочитать, я только держал его глазами и говорил, говорил всё, что приходило в голову, говорил то, что говорят в таких случаях, потому что молчать было нельзя, потому что голос в этой ситуации работает лучше любой капельницы — пока человек слышит, он держится за слышимое, и пока он держится, у него есть шанс.

Сирена приблизилась, выросла в звуке, ударила по ушам с улицы и резко оборвалась под самыми окнами здания. Колёса прошуршали по плитке, дверь скорой грохнула, и через несколько секунд в коридоре раздался топот — короткий, деловой, медицинский. В