Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V - Арон Родович

Я остался один.

Подошёл к скамье. Сел. Спина к холодной шершавой стене. Через рубашку — две прохладные точки, в которых стена касалась лопаток. Поднял ладони и снова посмотрел на них — кровь Максима подсохла, превратилась в коричневые корки, трескалась на сгибах пальцев, скапливалась чёрными дугами под ногтями.

Лампа над головой моргнула. Загудела на полтона ниже. Выровнялась.

Я закрыл глаза, и в темноте под веками передо мной встал кадр, который я отложил в дальний ящик и который теперь возвращался ко мне свободным временем, — Максим у окна, развёрнутый на четверть, удивлённое лицо, чёрный принт на белой ткани, тёмное пятно размером с монету, растущее на глазах, и за его спиной — серая улица, голые ветки, далёкий мужчина с собакой, и ничего, что бы выдало присутствие того, кто сейчас, в эту минуту, уходил по этой же улице с амулетом в кармане или винтовкой в чехле, унося с собой ответ на вопрос, в кого именно он собирался стрелять.

Кто был настоящей жертвой? Я или Максим?

Глава 11

Камера была устроена по тому самому принципу, по которому строятся все свидетельские помещения во всех учреждениях такого рода во всех странах и во все времена, — принципу мягкого давления, при котором ни одна деталь не нарушает закона, не оставляет следов, не даёт повода для жалобы, но в сумме всё помещение работает так, чтобы человек, в нём оставленный, через час начал сходить с ума, а через три — был готов рассказать всё, что знает, и кое-что из того, чего не знает, лишь бы оказаться по другую сторону этой бетонной коробки.

Я знал этот принцип изнутри, потому что в той жизни сам находился в таких допросных комнатах только с другой стороны, и сейчас, сидя на синей скамье спиной к шершавой холодной стене, я ловил себя на профессиональном узнавании каждой детали обстановки и на той тонкой иронии, которая бывает у фокусника, попавшего на представление другого фокусника и видящего все швы изнанкой. Лампа дневного света на потолке за решёткой — мигала на одну долю секунды чаще, чем должна была, и эта микроскопическая ошибка ритма раздражала зрительный нерв на уровне ниже сознательного, заставляя глаза непроизвольно искать источник дискомфорта. Стены были выкрашены в светло-серый цвет, ровно тот его оттенок, который воспринимается мозгом как «никакой» и выматывает быстрее яркого цвета, потому что глазу не за что зацепиться. Камера наблюдения в углу под потолком — чёрная, с красным огоньком записи, расположенная так, что человек сидящий не мог её игнорировать и одновременно не мог посмотреть в неё прямо, потому что ракурс заставлял либо задирать голову неудобно, либо сидеть всё время с ощущением, что тебя снимают сбоку. Стол был привинчен к полу четырьмя толстыми болтами, стул отсутствовал, потому что свидетелю стул не положен — положена скамья, которая через сорок минут начинает напоминать о себе ноющей болью в копчике. И воздух в комнате был сухой, чуть тёплый, без движения, такой, в котором собственное дыхание через час начинает казаться чужим.

Я смотрел на свои ладони и считал минуты по тому, как подсыхала на них кровь.

Сначала она была липкой, тянулась за ногтями, когда я сжимал и разжимал пальцы, и под этой плёнкой кожа моя оставалась тёплой и живой, и от запаха крови — медного, плотного, с тонкой ноткой чего-то кисловатого, что бывает у венозной крови, попавшей под открытый воздух, — у меня в носу стоял лёгкий зуд, который я гнал. Потом плёнка начала схватываться по краям, превращаться в коричневую полупрозрачную корку на сгибах пальцев, и я слышал собственным телом, как этот процесс шёл, как на разных участках кожи он шёл с разной скоростью, как на ладонях, где крови было больше всего, корка ещё оставалась мягкой и прогибалась под нажимом большого пальца, а на тыльной стороне кисти, где кровь только мазнула, она уже трескалась мелкими сухими чешуйками и осыпалась серо-коричневой пылью на тёмные джинсы. По этой динамике я понимал, что прошло около часа, плюс-минус минут десять, потому что для крови такой плотности и температуры это нормальное время на обращение в корку.

Час.

За час в этой стране, в этом веке, в этой жандармерии можно было сделать многое — вызвать прокурора, оформить начальный протокол, передать дело по принадлежности, согласовать юрисдикцию, известить род Драгомировых. Но за час ко мне никто не зашёл, не предложил воды, не открыл дверь, не сказал, сколько ещё ждать, и эта пустая планомерная тишина сама по себе была формой допроса, которой меня кормили вместо вопросов.

Я закрыл глаза.

В темноте под веками сразу же возник кадр, который я весь этот час пытался разложить на детали и который теперь возвращался ко мне сам, без приглашения, — Максим у разбитого окна, развёрнутый на четверть, удивлённое лицо, чёрный принт на белой ткани, тёмное пятно размером с монету, и за его спиной пустой парк, голые ветки, серый октябрьский воздух. Я крутил этот кадр в голове, как крутят медальон в пальцах, рассматривая его то с одной стороны, то с другой, и каждый раз цеплялся за одну и ту же деталь — за то, что Максим поворачивался ко мне в момент удара. И каждый раз эта деталь складывалась в одну и ту же мысль, которую я уже принял как факт там, в машине, и от которой теперь не мог уйти, потому что факты, однажды принятые мозгом, не выходят оттуда обратной дорогой.

Стрелок ждал поворота головы.

Стрелок такого уровня не тратит магический заряд впустую, не делает пробный выстрел, не работает по силуэту в полутёмной комнате через тонированное бронированное стекло, если у него нет уверенности в цели. Он ждёт, пока цель повернётся лицом, чтобы видеть то, что он должен увидеть. И в моём случае это означало одно — он не был уверен, кто именно из двух фигур в кабинете нужная, и подбирал момент, в который тот, кого он видит в прицел, развернётся к нему лицом и подтвердит сам себя. Максим в эту секунду повернулся первым. Если бы он не повернулся — стрелок продолжал бы ждать.

Я открыл глаза и посмотрел на свои ладони ещё раз.

Кровь на них была не моей.