Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V - Арон Родович

— Через знакомство наших отцов. Граф Виктор Михайлович и мой отец, барон Аристарх Крайонов, сотрудничали при жизни моего отца. После его гибели контакт с домом Драгомировых поддерживался семьёй на бытовом уровне. С Максимом я общался лично, периодически встречались, обсуждали разные вопросы.

Я не лгал ни в одной фразе, возможно, слегка приукрашивал. Я только обходил то, что не следовало проговаривать вслух, — что Максим был моим клиентом по предыдущему делу, что меня вытащили к нему не дружеские, а профессиональные отношения, что между нами лежал контракт о расследовании. Эти подробности я опускал не из страха перед протоколом, а потому, что вытаскивание их в протокол моментально превратило бы личную встречу в служебную и сменило бы юрисдикцию допроса с уголовной в гражданскую с полной экспертизой моих архивов агентства. И этого мне было не нужно совсем, особенно сейчас, когда в архивах лежали файлы, которые я ещё не успел вычистить от лишних следов.

— Княжич Решетников Евгений присутствовал на завтраке. Поясните его роль.

— Друг. Он подвозил меня в то утро, узнал про встречу, спросил, не помешает ли его присутствие, я сказал, что не помешает, согласовал с Максимом по телефону. Максим не возражал.

— Зачем княжич Решетников был согласован с пострадавшим?

— Потому что Максим знает Женю. Они тоже знакомы через семейный круг. Я не приводил постороннего на чужой завтрак.

Левашов кивнул. Посмотрел в папку — недолго, ритуально, опустил глаза и поднял.

— Личная охрана пострадавшего, господин Морозов Владимир. Вам он знаком?

— До сегодняшнего утра я с ним не пересекался именно напрямую. Знал, что у Максима есть охранник по фамилии Морозов, видел его несколько раз на расстоянии. Близкого знакомства нет. Обменивались приветствиями и классическими фразами, ничего более.

— Опишите ход вашей встречи с момента прибытия в ресторан до момента происшествия. Детально.

И вот здесь начался блок, в котором я работал уже не на автомате и не в режиме общих ответов, а в режиме точного контроля каждой фразы, потому что любая мелочь могла сложиться в общую картину протокола так, как мне было невыгодно. Я рассказал про подъезд к ресторану, про парковку, про охранника на входе, опустив при этом фейсера с экшн-камерой, потому что фейсера я хотел оставить в собственном расследовании, если придется встретиться с таким снова, а не сдать в жандармерию первой строкой. Рассказал про холл, про метрдотеля, про то, как нас провели в кабинет, про расположение мебели. Описал Максима — что он ждал нас уже за столом, что был один, без личной полной охраны в самой комнате, что Владимир стоял у двери. Описал начало разговора — общие фразы, кофе, сахар, ничего, что выходило бы за рамки обычного завтрака между знакомыми.

Дойдя до самого выстрела, я начал говорить медленнее, потому что на этом блоке Левашов вытащил из папки отдельный лист с заранее подготовленными вопросами, и я слышал, как младший за маленьким столом перевернул бланк, готовясь записывать дословно.

— Что говорил пострадавший непосредственно перед моментом удара?

— Он начал говорить и не закончил. Тема — личная. Я не успел понять, о чём именно он собирался рассказать.

— Поясните «начал и не закончил». В каком слове, в какой фразе оборвалось.

— На вступительных оборотах. Что-то вроде «слушай, я должен тебе сказать», за этим должна была идти основная фраза, но её он не произнёс. Между вступлением и основной фразой он встал из кресла и начал ходить по кабинету.

— Зачем ходил.

— Не пояснял. Так делают люди, которые собираются с духом перед серьезным разговором. Я не торопил.

— Подойдя к окну, он находился спиной к стеклу или лицом к стеклу?

— В момент удара он стоял спиной к стеклу, лицом ко мне. Я сидел напротив за столом, лицом к окну.

— Опишите момент удара.

— Стекло разлетелось целиком, вся плоскость, без локального пробоя. Звук — низкий басовый удар, не похожий на огнестрельный выстрел в обычном смысле. Магическое усиление. Скорее всего направленный импульс высокой плотности, прошедший сквозь бронированное стекло как сквозь обычное. Дистанция, по моей оценке, не менее ста метров, угол сверху, позиция стрелка — возвышение по другую сторону парка.

Левашов поднял глаза и задержал на мне взгляд на секунду дольше, чем требовалось для записи ответа. Я видел, как в его серых глазах что-то едва заметно сдвинулось. Гражданский свидетель не описывает выстрел через бронированное стекло такими формулировками. Гражданский свидетель говорит «было громко, я испугался, не помню, что было дальше». Я говорил иначе, и Левашов это услышал. Все таки детектив, лучший ученик полицейской академии. Ему повезло с таким свидетелем. Но прокомментировал он это не вслух, а только тем, что его авторучка остановилась на полсекунды над листом, прежде чем продолжить запись.

— Кому, по вашему мнению, могла быть выгодна гибель Максима Драгомирова?

Глава 12

— Не знаю. Я не в делах семьи. У рода Драгомировых, как у любого крупного дома, наверняка есть конкуренты, недоброжелатели, не закрытые конфликты. Конкретных имён я не назову, потому что у меня их нет.

Я отвечал, и каждое моё слово было правдой в узком техническом смысле и ложью в широком, потому что я, конечно же, имел свои предположения по поводу того, кому невыгоден живой Максим, и эти предположения вертелись у меня в голове, пока Максим ещё ходил по кабинету. Но эти предположения я держал при себе и собирался держать при себе до конца, потому что отдавать их жандармерии означало отдавать собственное расследование, а собственное расследование я не отдавал никому.

— Вы видели стрелявшего.

— Нет.

— Вы видели движение в парке, какой-либо силуэт, отблеск, любую визуальную деталь.

— Нет. Стекло было тонированным, парк виден размыто. До удара я не смотрел в парк целенаправленно.

— Кому, по вашему мнению, могла быть выгодна ваша гибель.

Вопрос прозвучал в том же тоне, без выделения, в той же монотонной интонации, что и предыдущие вопросы, как будто Левашов перечислял формальные пункты по списку. Но я услышал его так, как услышал бы любой человек, проведший в той жизни сотни допросов, — услышал двойное дно. Левашов не спросил, мог ли стрелок целиться в меня. Он спросил, кому выгодна моя гибель. То есть он либо сам пришёл к той же мысли, к которой пришёл я в машине, либо получил эту мысль откуда-то сверху, до начала