Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V - Арон Родович

это всем телом, разом, как если бы кто-то выкрутил громкость мира с ста процентов до десяти. Кольцо на пальце моментально похолодело — не остыло постепенно, а провалилось в холод за полсекунды, и эта температурная яма прошла по кости запястья вверх, отдала под мышку и осела где-то в груди тихим металлическим узлом. Магический источник внутри меня, к которому я привык как к собственному дыханию, перекрыло, как перекрывают воду на кране, и в этом перекрытии было одно особое ощущение — ощущение глухоты, как будто все вибрации мира, которые я научился слышать дополнительным каналом, в одну секунду заглушили ватой. Зубы свело на верхней челюсти мелко и противно, как от фольги. Я узнал это ощущение мгновенно и понял, что с прошлой нашей встречи Гриша работал так же, как работал тогда, и что Канцелярия не меняет своих инструментов от случая к случаю.

Ворожцов прошёл к столу. Сел напротив меня, на тот же стул, где час назад сидел Левашов. Положил перед собой папку — тонкую, с серебряным тиснением щита и весов, узнаваемую с первой секунды. Гриша остался стоять у двери, неподвижный, как мебель. Между мной и Ворожцовым повисла та особая тишина, которая бывает только между людьми, узнавшими друг друга в новой обстановке после прошлой встречи, и обоим понадобилось две секунды, чтобы разместить в голове новый контекст и продолжить с того места, на котором мы остановились шесть дней назад.

— Барон Крайонов, — сказал он, и голос его был ровно тем же, что и в тот раз, — сухим, рабочим, бумажным, без эмоциональной нагрузки. — Прошло совсем немного времени.

— Прошло, — сказал я, и голос мой прозвучал чуть глуше, чем я хотел, потому что под подавителем горло ощущалось иначе, как будто стенки его потеряли часть упругости.

— У вас не лучшая неделя.

— Бывали хуже, — сказал я. — Но не сильно.

Уголок его рта дрогнул на миллиметр. Не улыбка, а признание шутки одним профессионалом другому, тот самый микрожест, который я уже видел в его исполнении и который у Ворожцова заменял весь спектр эмоциональных реакций обычного человека. Он открыл папку. Не доставал листы — просто открыл и держал перед собой, как опору для рук.

В этот момент в коридоре раздались шаги — твёрдые, быстрые, узнаваемые. Левашов возвращался, не зная, что в его свидетельскую камеру уже зашёл другой человек. Дверь открылась.

Левашов остановился на пороге.

Я видел его лицо в анфас и сбоку одновременно, потому что он стоял в проёме, и свет из коридора падал на него с одной стороны, а свет из камеры — с другой, и в этом двойном освещении я успел зафиксировать всё, что хотел зафиксировать. Сначала на его лице мелькнуло короткое удивление, длившееся одну десятую секунды, — то самое, которое следователь не успевает спрятать, когда заходит в собственное помещение и видит там того, кого не ждал. Потом — за следующую десятую — это удивление сменилось узнаванием. Потом — за третью десятую — узнавание сменилось холодным досадным пониманием человека, у которого только что отняли работу, и который понял, что отняли, ещё до того, как ему об этом сказали. Это понимание он спрятал почти мгновенно, заменив его профессиональной нейтральностью, но я видел, что под этой нейтральностью в нём поднимается тяжёлая досада того сорта, которая бывает у служебного человека, упёршегося в потолок чужой юрисдикции.

Ворожцов даже не повернул головы.

Он смотрел на меня, через стол, прямо, и заговорил, не глядя на Левашова, тем самым ровным голосом, который у него был для приказов.

— Ротмистр, — сказал он, и его «ротмистр» прозвучало без интонации, без обращения, как простое называние должности, после которого следовала команда. — Ваше присутствие в этом помещении больше не требуется. Канцелярия принимает производство по делу о покушении на наследника графа Драгомирова, а также по сопутствующему производству в отношении свидетеля. Документы у меня. Ознакомьтесь и освободите помещение.

Он не повысил голоса. Не сделал ни одного жеста. Просто протянул левую руку, не глядя, в сторону двери, и в раскрытой ладони его лежал лист, который он вытащил из папки одним движением, без предварительного перебора. Левашов сделал два шага вперёд. Взял лист. Прочёл. Я видел, как его глаза побежали по строкам — быстро, профессионально, выхватывая ключевые слова, печать, подпись, дату. Челюсть его сжалась, мышца на скуле дёрнулась один раз, и он положил лист обратно на стол.

— Ротмистр Левашов принял к сведению, — сказал он сухо, и в этой сухости было всё, что он хотел сказать, и всё, что не сказал. — Протокол, который мы составляли с господином Крайоновым, я передам в течение часа.

— Передайте сейчас.

— Он не дооформлен, господин Ворожцов. Подпись свидетеля не получена.

— Тогда оставьте в том виде, в каком есть. Подпись свидетеля будет получена позже, по моей процедуре.

Левашов кивнул один раз — коротко, почти незаметно, тем самым кивком, которым подчинённые в служебной иерархии отвечают на приказы старших, не имея права на возражение, но имея право на профессиональное достоинство. Он положил папку с моим частично оформленным протоколом на стол, поверх ворожцовской папки, повернулся и вышел. Молодой жандарм, который всё это время стоял в коридоре за его спиной и которого я через дверной проём видел только наполовину, отступил, давая Левашову пройти, и закрыл дверь снаружи.

Мы остались втроём — я, Ворожцов и неподвижный Гриша у двери.

Ворожцов придвинул папку Левашова к себе, открыл, бегло пролистал содержимое, не задерживаясь ни на одной странице, — точно тем же движением, каким я в той жизни просматривал чужие материалы перед тем, как принять дело к производству. Закрыл. Отодвинул в сторону. Снова посмотрел на меня. На лице его не было ни торжества, ни раздражения, ни усталости — только то скучное профессиональное внимание, которое было у него встроено в качестве рабочего режима.

— Барон, — сказал он. — Я не буду повторять вам вопросы, которые вам уже задал ротмистр Левашов. Его протокол я прочёл, ваши ответы меня устраивают на уровне фактологии. Я задам только то, что мне нужно дополнительно.

— Слушаю.

— Что вы видели в момент удара? Опишите своими словами, без рамок процедуры.

И я описал. Описал то же самое, что описывал Левашову, но с другой плотностью и в другой последовательности, потому что Ворожцову было нужно не оформление протокола, а картина, и эту картину я выстраивал перед ним