Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V - Арон Родович

Я не показал ни одной лишней эмоции.

— Я частный детектив. У меня по профессии есть круг недоброжелателей, как у любого человека этой профессии. Конкретных угроз в свой адрес последние недели я не получал.

— Спасибо. — Левашов кивнул, и младший за маленьким столом записал последнюю фразу. — На сегодня по этому блоку всё. Сейчас будет короткий перерыв, и затем мы продолжим с уточняющими вопросами и оформлением экспертизы одежды. Вода вам положена, я распоряжусь.

Он закрыл папку. Поднялся. Младший собрал бланки, аккуратно отстучал стопку по столу выравнивая края, заколпачил ручку. Они вышли вдвоём, дверь закрылась с тем же глухим двойным щелчком, с которым закрывалась в первый раз, и я снова остался один, и снова была лампа над головой, снова была тишина, и я понимал, что блок, который Левашов назвал коротким перерывом, в этих стенах может растянуться на любое количество минут, потому что задавать темп здесь имели право только хозяева этого помещения, а я был только гостем, у которого не было ни часов, ни телефона, ни ремня, ни шнурков.

Принесли воду через минут двадцать, может быть тридцать.

Молодой жандарм с пластиковой бутылкой пятисотграммовой и гранёным стаканом, поставленным на подоконник без слов. Дверь снова закрылась. Я открыл бутылку — пластик хрустнул, защитное кольцо отлетело и упало на пол. Налил полстакана. Выпил мелкими глотками, потому что после долгого молчания в сухом воздухе горло работало плохо и вода шла тяжело, отзываясь холодным комком в груди. Поставил стакан обратно. Опустил голову на руки и сидел так минут десять, и мысль моя катилась по знакомым кругам — Максим, операция, стрелок, фрагмент, поместье, Чешир. Сообщили ли Якову, о том где я? Формально он считался дворецким, а я его хозяином. В права наследства я вступил. Все было официально. Он считался моим доверенным лицом, которого могли ввести в курс моего местоположения. Расскажет ли Яков Кате об этом? Или просто сообщит, что я задерживаюсь, по своей дворецкой выдержке, скажет только то, что нужно, и не больше, и Катя будет ждать меня к ужину, не зная, что я в это время сижу в подольской свидетельской камере и считаю минуты по кровяным коркам на ладонях.

Левашов вернулся через час с лишним.

С ним был тот же младший, и кроме них — третий, в гражданском, сухой человек лет пятидесяти с папкой потолще, который представился судебным экспертом и без предисловий начал процедуру экспертизы одежды. Я снял куртку, отдал. Снял рубашку — белую, разорванную мной самим в кабинете на лоскут для перевязки, — отдал. Эксперт упаковал каждую вещь в отдельный прозрачный пакет, подписал маркером, сложил в большой полиэтиленовый мешок. Дальше — джинсы. Я остался в нижней футболке, без штанов, в тонкой свидетельской камере, где было холодно, и от этого холода кожа моя пошла мурашками, и я отметил, что эта частичная физическая разоблачённость в чужом помещении была ещё одним приёмом из того же набора, по которому строилась вся обстановка, — лишить человека привычной защиты, посмотреть, как он держит себя без неё. Я держал себя так же, как с одеждой. Сидел, отвечал на уточняющие вопросы Левашова — теперь уже мелкие, технические, по конкретным деталям, — позволил эксперту снять отпечатки с моих ладоней, дал согласие на смыв с кожи, на образец крови с обоих манжет, на фотофиксацию порезов от стеклянной крошки на бедре. Всё это длилось ещё около часа.

Когда эксперт вышел, мне выдали комплект казённой одежды на время экспертизы — серую футболку без логотипа, тонкие хлопковые штаны без ремня, носки. Я переоделся. Чужая одежда сидела грубо, штаны были слегка велики, но это было лучше, чем сидеть в одной нижней футболке. Левашов кивнул мне и снова ушёл.

Снова ожидание.

Лампа гудела. Камера мигала красным огоньком. За дверью изредка проходили шаги, голоса доносились приглушённо, без слов, и я по их интонации понимал только одно — что в коридоре идёт обычная рабочая жизнь учреждения, где меня держат не как приоритет, а как один из пунктов длинного списка, который разбирается в порядке очереди. И эта очередь, судя по темпу, двигалась небыстро.

Я попытался посчитать время по гулу лампы, но лампа сбивалась так часто, что счёт получался неточным, и я бросил. Попытался посчитать по тому, как медленно в камере менялась температура — становилось то чуть холоднее, когда в коридоре открывали дальние двери и тянуло сквозняком, то чуть теплее, когда сквозняк прекращался, — но и эта метрика была неточной. В итоге я просто сидел, прислонив голову к холодной стене, прикрыв глаза, и пускал мысль течь свободно, не пытаясь её организовать, потому что в условиях принудительного простоя организованная мысль изматывает быстрее свободной, и опытный подследственный этого простоя избегает.

Прошёл, наверное, ещё час. Может быть, два.

Принесли еду. Картонная коробка с разогретыми в микроволновке макаронами, кусок куриной грудки, стакан воды, пластиковая вилка. Я съел половину, потому что аппетита не было, но ел, потому что в долгом ожидании еда — это ресурс, и отказ от ресурса в стенах учреждения работает против тебя самого, тело нуждается в калориях для поддержания нервной системы, а мне предстояло сохранить ясность ума на сколько-то ещё часов. Поставил коробку на стол. Сел обратно.

И в этот момент, наконец, в двери щёлкнул замок, и я понял, что случилось то, чего я подспудно ждал весь этот долгий день, — изменилась интонация щелчка. Раньше дверь открывалась и закрывалась в обычном рабочем ритме жандармерии, с тем характерным двойным щелчком, который слышен внутри. Сейчас замок щёлкнул один раз, мягко, по-другому, и я понял, что её открывает человек, у которого есть ключ от всех дверей этого здания, и он не нуждается во внешнем доступе через дежурного.

Дверь открылась.

Вошёл Ворожцов. Ну наконец-то, канцелярия.

Весь воздух в камере поменял состав.

Он вошёл в том же сером костюме, в котором я видел его в наш первый с ним раз в офисе, в той же рубашке без галстука, с тем же спокойствием человека, которому не нужно подтверждать свой статус никакими внешними знаками. За ним, в полушаге сзади и сбоку, вошёл Гриша — тот же подавитель в тактической форме без знаков, в чёрном забрале, с тем характерным непроницаемым лицевым щитом, за которым нельзя было прочесть ни одной мимики. И в ту самую секунду, когда Гриша переступил порог, во мне выключился Дар.

Я почувствовал