Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V - Арон Родович

— Соня Игоревна возвращена в центральный офис, — сказал он. — Окончательно. С вами она пересекаться больше не будет.

— Почему?

— Потому что девушке рядом с Крайоновым в текущем периоде будет опасно. Это рядовое следствие того, о чём я только что говорил. Когда вы вернётесь к работе — если вернётесь в формате, при котором вам полагается куратор от Канцелярии, — к вам будет прикреплён другой сотрудник. Возможно, никто. Это будет зависеть от того, в каком формате вы вернётесь и в какой степени мы будем уверены, что прикрепление не равняется отправке человека под удар. Соня Игоревна оценила обстановку и согласилась с переводом без возражений. Это решение в её интересах в первую очередь.

Я кивнул.

Внешне — спокойно. Внутри — отметил, и эта отметка легла рядом с другими, которые сегодня уже легли в мою голову и которым ещё предстояло сложиться в общую картину. Соня была частью моего периметра. Сегодня периметр сократился ещё на одного человека — без моего согласия, без моего участия, по решению Канцелярии. Это не было нападением, это была защита, я понимал, и понимал, что Ворожцов прав в своей логике, потому что Соня действительно оказывалась под ударом просто из-за того, что находилась рядом со мной. Но защита эта работала и как изоляция. У меня становилось меньше точек контакта с миром, в котором я работал, и каждая такая точка, исчезавшая без моего ведома, делала меня чуть более одиноким на собственной территории. И это было ровно то, что нужно тем, кто хотел меня убить — изолированный человек умирает легче, чем человек, окружённый системой.

Я остался без Ксюши, благодаря Демиду, я остался без Сони, благодаря Канцелярии. Кто следующий?

— Понял, — сказал я. — Спасибо за прямой ответ.

Ворожцов кивнул. Поднялся. Закрыл папку, забрал. Тонкая папка ушла во внутренний карман его пиджака. Гриша у двери чуть двинулся, готовясь выходить. Ворожцов подошёл к двери, обернулся.

— Барон. Ещё одно. У вас сейчас в процессе оформление наследства Крайоновых — основной массив, не баронство. Этот процесс регистрируется в Канцелярии, и я знаю его текущую стадию. У вас осталось несколько недель тишины до того, как документы пройдут все инстанции. После этого вы станете значительно крупнее, видимее и нагляднее. Ставка на ваше устранение поднимется пропорционально. Используйте эти недели правильно. Хотя, — он слегка обернулся в мою сторону, — я думаю, все, кто должен был знать, уже знают о вас. Но убирать только что восстановленного барона, и барона в полных правах — две разные вещи.

— Я понял.

— Хорошо.

Он кивнул. Гриша открыл дверь. Они вышли вдвоём. Дверь закрылась за ними тем же мягким щелчком, с которым открывалась.

И через секунду, как только Гриша переступил порог в обратную сторону, во мне снова включился Дар.

Это случилось разом, как первый вдох после нырка, мир хлынул обратно, тёплый, вибрирующий, живой. Кольцо на пальце нагрелось — не сразу, а волной, поднявшейся от костяшки к запястью, и эта волна тепла прошла дальше по руке вверх, отдала в плечо, разлилась под ключицей и осела где-то в груди мягким светящимся узлом. Магический источник внутри меня раскрылся, как раскрывается зрачок после темноты, и я почувствовал, как воздух в камере, бывший до этого плотным и ватным, вдруг стал прозрачным и подвижным, и я вдохнул полной грудью, глубоко, до самого дна лёгких.

Я остался один.

Лампа над головой моргнула и стала гудеть ровнее. Камера наблюдения с красным огоньком в углу продолжала писать. Я сидел на синей скамье, в чужой казённой одежде, без рубашки, без ремня, без часов, и в голове у меня было тихо.

Тихо — потому что главное было сказано и услышано. С обеих сторон. Ворожцов произнёс свой текст, и я выслушал его внимательно. Я ответил «я подумаю», и мы оба знали, что это значит. Ворожцов передал мне информацию о Соне, и я принял её. Ворожцов напомнил про наследство, и я учёл это. Все формальности были закрыты, все позиции обозначены, и теперь мне оставалось одно — выйти отсюда и начать работать. Не уехать в поместье и не сажать нарциссы, а работать — тихо, методично, по своим линиям, как я умел работать в той жизни, и как я был намерен работать в этой.

Прошло, наверное, ещё с полчаса. Может быть, час.

Принесли мою одежду, прошедшую экспертизу, очищенную, в прозрачном пакете, с биркой и подписью эксперта. Рубашку не вернули — она ушла в материалы дела как улика. Я переоделся, вернул казённый комплект жандарму, не выходя из камеры.Дверь снова открылась.

На пороге стоял ротмистр Левашов.

Я посмотрел на его лицо, и на нём в этот раз не было ничего, кроме нейтральности — ровно той самой, с которой работают люди, проигравшие битву за юрисдикцию час назад и за это время уже принявшие проигрыш как факт служебной жизни. Под этой нейтральностью я видел только тонкий, почти незаметный след досады — не личной, а служебной, — который он не показывал ни словом, ни жестом, но который выдавал себя в том, как чуть напряжённее обычного держались его плечи.

— Господин Крайонов, — сказал он, и голос его был ровным и сухим, как в начале нашего знакомства. — Вы свободны. Документы оформят на выходе. Княжич Решетников также освобожден, ожидает вас в холле первого этажа.

— Спасибо, ротмистр.

— Это была наша работа.

Он кивнул мне, отступил в сторону. Я поднялся со скамьи — впервые за весь долгий день, — и тело моё встретило это движение тяжёлой ноющей благодарностью каждой мышцы, потому что просидеть много часов на жёсткой скамье в одной позе тяжелее, чем кажется со стороны. Поясница застонала, шея дала прострел в правое плечо, который я отметил и проигнорировал. Прошёл к двери, переступил порог.

Коридор за дверью был тот же, по которому меня провели сюда утром, и в то же время не тот же, потому что освещение в нём изменилось. Утром, когда меня вели, дневной свет ламп был белым и равнодушным. Сейчас за окнами в дальнем конце коридора стояла густая темнота, прорезанная только желтоватым уличным фонарём во дворе, и эта темнота сообщала мне без часов, что время, проведённое мной в свидетельской камере, было гораздо длиннее, чем мне казалось, и что день, начавшийся завтраком