Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V - Арон Родович

У дежурного за стеклом я расписался в журнале выдачи. Получил свой пакет — телефон, кожаный ремень, шнурки, наручные часы. Достал часы, посмотрел циферблат.

Двадцать два сорок семь.

Почти одиннадцать вечера.

Двенадцать часов в свидетельской камере. Двенадцать часов на одной скамье, в одной казённой одежде, со ста миллилитрами воды в желудке и половиной коробки макарон. И в эти двенадцать часов уместилось всё — допрос Левашова, экспертиза одежды, разговор с Ворожцовым, ожидание, ещё одно ожидание, ещё одно. Они держали меня весь день и весь вечер, и держали ровно столько, сколько считали нужным держать, и не одной минутой меньше, потому что Максим Драгомиров — наследник графа, и потому что покушение на него — дело, в котором Канцелярия и жандармерия выясняют между собой юрисдикцию неторопливо, а свидетели в это время сидят и ждут, и от длительности их ожидания зависит, в каком состоянии они выйдут на улицу и сколько ещё дней потом будут приходить в себя.

Я надел часы. Продел ремень в шлёвки джинсов. Натянул шнурки в ботинки, завязал. Проверил телефон — экран мёртвый, аккумулятор сел в течение дня.

Прошёл по коридору к холлу. Пол под ногами поскрипывал. Стены, выкрашенные до пояса в тёмно-зелёный, были той же расцветки, что и утром, но в вечернем свете казались темнее, как будто за день краска успела загустеть.

В холле, на длинной скамье у стены, сидел Женя.

Женя поднял голову. На лице — усталость, очень глубокая, та, которая прорастает изнутри после долгого служебного простоя, и под этой усталостью — облегчение, которое он не успел спрятать. Он встал. Шагнул мне навстречу.

— Ром.

— Жень.

Мы обнялись коротко, по-мужски, без слов, и в этом коротком объятии было больше, чем в любом разговоре, который мы могли бы сейчас провести. Я почувствовал, как у него под рукой подрагивает плечо, тонко, на пределе самоконтроля, и понял, что эти двенадцать часов он провёл не легче моего, а возможно и тяжелее, потому что он был княжич и привык к другому отношению, и сидеть весь день в свидетельской камере ему было ново и непривычно.

Мы вышли.

Подольский воздух за дверями жандармерии ударил в лёгкие холодом и темнотой. Над двором висела мокрая ноябрьская ночь, фонари в углах двора светили жёлтым в сырой воздух, и от этого свет ложился на асфальт пятнами с размытыми краями. Где-то за оградой шумел редкий вечерний транспорт, тонкая полоса, далёкая, не имеющая ко мне отношения. Я постоял секунду на верхней ступени, глубоко вдохнул этот холодный воздух, и в груди у меня что-то медленно расправилось, как расправляется ткань после долгого сжатия.

— Машину придётся вызывать, — сказал Женя рядом, и в голосе его уже было больше живого, чем минуту назад. — Моя стоит «У Кариба».

— Вызовем. У тебя телефон держит? Мой разрядился.

Женя кивнул.

Мы спустились по ступеням во двор. Ворота открылись, выпустили нас на улицу. За воротами Подольск стоял пустой, ноябрьский, влажный, с тонкой плёнкой воды на асфальте, в которой отражались редкие фонари.

Женя достал телефон, проверил экран. Лицо его в синеватой подсветке стало ещё бледнее, и в этом синем свете я увидел, как сильно он вымотан, гораздо сильнее, чем показывал минутой раньше в холле. Он провёл большим пальцем по экрану, открыл приложение такси, поднял на меня глаза.

— Какой план?

— Сначала заберём твою машину у «Кариба». — Я помолчал секунду. — Потом… Поедем в больницу. Я хочу посмотреть на Максима.

Он поднял голову от экрана. Брови сдвинулись.

— Зачем? Он в реанимации, скорее всего. И тебя туда не пустят.

— Меня — нет. А меня с тобой — пустят. Ты княжич. С тобой и через реанимационные двери проведут, и кофе в ординаторской предложат.

Он спрятал телефон в карман. Прислонился плечом к холодной решётчатой ограде двора, скрестил руки на груди, и в этом жесте было больше настороженности, чем дружеской. Женя не возражал, он формулировал вопросы.

— А зачем тебе туда?

— Преступник часто приходит на место преступления. — Я говорил негромко, потому что во дворе жандармерии было пусто, но привычка не выносить такие разговоры в воздух работала во мне на уровне рефлекса. — Один из двух вариантов. Либо он захочет посмотреть на то, что сделал и не довёл до конца. Я думаю, он хотел убить, а не ранить. Промах для стрелка такого уровня — это незакрытая работа, и есть шанс, что он придёт убедиться в результате собственными глазами или хотя бы попытается узнать через кого-то на месте. Либо он вернётся в парк. Туда, откуда работал. И тогда нам нужно уловить это.

— И ты хочешь разорваться между парком и больницей, пока Максим не придёт в себя?

— Нет. Торчать постоянно мы не будем. Сейчас я хочу поехать туда один раз, оценить ситуацию. Кто приходит, как ведут себя врачи, как ведёт себя охрана Драгомировых, кто из родственников приехал, кто не приехал, кто звонит, кто не звонит. В больнице сейчас сильное эмоциональное потрясение, суета, всё происходит вне протокола. В такие минуты люди сильно прокалываются, гораздо сильнее, чем потом, когда успокоятся, и все будет идти по привычному плану. Я хочу быть тем, кто заметит этот прокол.

Женя постоял секунду, глядя в землю. Потом кивнул.

— Хорошо. Такси до «Кариба», потом в больницу.

Он снова достал телефон, начал вбивать адрес. Я смотрел на его профиль в свете экрана и видел, как в нём уже идёт перенастройка — от усталого княжича, отсидевшего двенадцать часов в свидетельской камере, к рабочему партнёру, у которого впереди ещё полночи живой работы. Эта перенастройка происходила в нём естественно, без надрыва, и я в очередной раз отметил, что Женя хорош в этом не потому, что новичок, а потому, что в нём, как и во мне, в какой-то прошлой биографии было заложено гораздо больше, чем он показывал в обычной жизни.

— А что с тобой было? — спросил он, не отрываясь от экрана. — У меня — стандарт. Допросили, проверили одежду, отпечатки, всё прочее. Звонил отец, я не сразу понял, что звонит он, потому что в свидетельской камере у меня телефон забрали на входе. Жандарм потом принёс, держал передо мной на громкой. Я сказал, что пусть не приезжает, что со мной всё в порядке, что разберусь сам. А ты? Что у тебя.

— Сначала