Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V - Арон Родович

Стекло толщиной в два пальца, бронированное под класс премиум, способное держать автоматную очередь, — это стекло ушло белой паутиной за полсекунды, потом разорвалось градом мелких триплексных квадратов, посыпавшихся дождём по каменному полу, по столу, по плечам, по волосам, и в комнату ворвался холодный октябрьский воздух с запахом влажной листвы и далёкого дыма.

Максим стоял ещё мгновение.

Лицо его, повернувшееся ко мне на четверть, было удивлённым, брови приподняты, рот приоткрыт, как у человека, которому сказали что-то совершенно неожиданное и он ещё не понял, обижаться или смеяться. На белой футболке его, ровно посередине груди, чуть выше левого соска, проступило тёмное пятно — маленькое, размером с монету, идеально круглое, и я смотрел на это пятно через всю комнату и видел, как оно растёт на глазах, как монета превращается в кулак, кулак в ладонь, ладонь во что-то размером с открытую книгу, и чёрная фигура с принта тонет в красном.

Колени его подломились назад, не вперёд.

Не как у падающего в обморок, у которого тело подгибается вниз и вперёд, а назад, как у выключенной марионетки, у которой обрезали верёвки разом и сверху, — колени ушли под него, и он начал оседать вниз вдоль линии разбитого стекла, и в эту секунду время для меня сломалось, разделилось на отдельные кадры, и каждый кадр стоял перед глазами со своей собственной вечностью.

Кадр первый: триплекс ещё сыплется, и стеклянная пыль висит в воздухе мелкой искрящейся завесой, ловящей серый свет.

Кадр второй: Максим оседает, голова его запрокинулась назад, открыв горло, кадык выставился острым углом.

Кадр третий: пятно на футболке размером уже в две ладони, кровь идёт волной, тяжёлой плотной массой, и нижний край пятна стекает по ткани вниз, к ремню джинсов.

Кадр четвёртый: я уже не сижу.

Я не помнил, как поднялся. Тело подняло себя само, без участия головы, в обход всех решений и команд, как поднимается тело человека, прошедшего через ту жизнь, в которой реакция на выстрел была вписана в мышцы глубже, чем имя матери. Кресло отлетело назад, ударилось о стену, я перепрыгнул через угол стола, и стеклянная пыль захрустела под моими ботинками, и я был уже в трёх шагах от Максима, когда движение справа от меня ударило по периферии зрения и опередило моё собственное.

Владимир.

Он сорвался с двери в тот же самый миг, в который начал оседать Максим, и, может быть, даже на долю секунды раньше, потому что профессионалы такого уровня реагируют не на сам выстрел, а на предвыстрел — на ту тончайшую перемену давления в воздухе, которую обычное ухо не ловит. Он шёл через кабинет огромными плавными шагами, низко, корпусом вперёд, и в этой его пробежке не было ни паники, ни страха, было только одно — расчёт. Я видел, как глаза его за долю секунды отметили окно, угол падения, мою фигуру у стола, фигуру Жени справа, и распределили приоритеты с математической холодностью.

Первым приоритетом был не Максим.

Первым приоритетом был я.

Он добрался до меня раньше, чем я успел сделать второй шаг к Максиму, и я почувствовал на своём плече чугунную тяжесть его руки, и эта рука с такой силой развернула меня на сорок пять градусов и швырнула вниз, к стене под подоконником, что я успел только подставить ладонь под падение, и стеклянная крошка впилась в кожу у запястья тонкими острыми точками. Я ударился боком о камень, перевернулся на спину, и над собой увидел спину Владимира — широкую, обтянутую серым пиджаком, заслонившую от меня полкомнаты, — и услышал его голос, низкий, рубленый, идущий не из горла, а из диафрагмы:

— Княжич! На пол! Быстро! Сейчас. — И через секунду, не оборачиваясь: — Крайонов, лежать. Не вставать!

Женя бросился вниз без споров, без вопросов, на животе, и я услышал, как его локти проехались по каменной плите с глухим стуком, как опустилось тело за креслом, в которое он только что нырнул.

Я лежал у стены под подоконником, в той самой мёртвой зоне, куда меня бросил Владимир, и между мной и Максимом было метра три кабинета, и в эти три метра вместилась вся моя профессиональная жизнь, потому что я успел отметить и зафиксировать всё, что должна была отметить и зафиксировать моя голова, прежде чем тело снова смогло двигаться.

Стекло.

Бронированное, толстое, тонированное, такое чисто не пробить ни обычной пулей, ни даже бронебойной из винтовки крупного калибра, потому что бронебойная оставляет аккуратное круглое отверстие, а не разваливает всю плоскость целиком. Стекло вынесло так, как его выносит только одна вещь — направленный магический удар достаточной плотности, при котором на стену накладывается импульс, превышающий её сопротивление по всей площади одновременно. Это был не выстрел в обычном смысле. Это была работа человека, у которого в активе либо очень дорогой амулет одноразового использования, либо собственный высокий магический ранг, либо и то и другое сразу. Деньги. Или профессионал. Или, что вероятнее всего, оба.

Угол.

Удар прошёл слегка сверху, под небольшим уклоном, что означало позицию стрелка не на уровне земли, а с возвышения — крыша противоположного здания через парк, или второй этаж дома, или специально подготовленная точка на дереве, что было менее вероятно, но не исключено. Дистанция — не меньше восьмидесяти метров, скорее сто. На такой дистанции, через бронированное стекло, попасть в круглую цель размером с кулак — это работа, которую делают не вчера наняв человека с улицы.

И последнее, главное.

Я отметил это не сразу, потому что тело боролось с инерцией падения, потому что плечо ныло от удара, потому что в висках толкалась кровь рваными ударами, но отметил, и эта отметка осталась во мне холодной и твёрдой, как камешек в ботинке. Максим за секунду до выстрела поворачивался ко мне. Он стоял у окна спиной, потом начал разворачиваться, и в момент попадания корпус его был в полу-обороте — то есть выстрел пришёлся не в спину, а в грудь, и это означало, что стрелок не просто ждал момента, а считал кадры, и попал в ту самую сотую долю секунды, в которую Максим открылся. Это работа, которая требует от стрелка либо магического усиления зрения, либо дара предвидения короткого горизонта, либо просто такого уровня хладнокровия и точности, какой бывает у одного человека из тысячи в его профессии.

Кто-то очень дорогой работал по Максиму.

И я лежал у стены под подоконником, и стеклянная крошка хрустела подо мной, и эту мысль