Бездна с мягкими стенами - Анна и Сергей Литвиновы

Дальше в палате началось оживление: всех желающих позвали на лепку. Под таблами мне куда больше хотелось остаться на койке и смотреть в стену, но я заставил себя встать. Нельзя поддаваться слабостям. Да и Сюзи хотелось увидеть.

Встретились почти радостно. Кошечка, в отличие от меня, выглядела живенько, с персоналом разговаривала с милой фамильярностью, и ее никто не одергивал. Нам позволили засесть за отдельным столиком, мы вместе лепили розового слона, а Сюзи рассказывала о местных порядках.

– У нас тут, конечно, дискриминация дикая, потому что мы дети. Возьми хоть мобилки. Во взрослых психушках их отбирают только в остром, а если ты в обычном отделении – хоть обзвонись. Но нам нет, нельзя.

– Почему?

– Да бред натуральный. Типа инициатива предков. Они потом благодарности строчат в отзывах.

– За что?

– За детокс информационный.

Передразнила: «Мой сыночка сроду не читал, а здесь начал!»

– И что, вообще никак нельзя позвонить?

– Вечером надо медсестру просить. Но там тоже нюансы. Только с их телефона можно. И под зорким присмотром. Абы кому не звякнешь – исключительно родителям, причем читерить не получится, номер медсестры сами набирают. Время строго ограничено, разговор идет на громкой связи, и его внимательно слушают. А попробуй пожаловаться, хоть на мигрень, – сразу вырвут трубку, нажмут на «отбой» и пару дней звонить не дадут.

– А за холодную кашу можно сделать предъяву?

– Ты смеешься? И про состояние свое говори только: «Все хорошо».

Тем же вечером я попробовал – но телефон мне не дали.

Сюзи забыла предупредить: пока «адаптация», контакты с внешним миром не полагались.

Лиля Меркулова

Лиля потом много раз спрашивала себя: а правильно ли, что она тогда все-таки промолчала? Но при виде ослепительной красотки подле Эрика ее накрыла такая сильная ярость, что поклялась себе: не станет мешать их глупому счастью. Да и на что было надеяться? Шелепихин проявит благородство? Признает ребенка – от мимолетной знакомой, которая, к тому же, на десять лет старше? Смешно. Не бывает такого в жизни. Максимум, что предложит, – помочь с абортом. А это ей не нужно: твердо решила, что малыша оставит.

И в дальнейшем, как бы сложно ни было, даже не интересовалась: чем живет Шелепихин, появились ли у него жена, дети? Раз дала себе слово – надо держать. Да и сын с самого рождения будто понимал: помочь маме некому. Случались, понятное дело, болезни, капризы, истерики, но ничего такого, чтобы хотелось в отчаянии воскликнуть: «Я не справлюсь с ним одна!» До трех лет помогала бабушка, дальше отправили в садик, в школе с первого класса ходил на продленку, но еще до того как закончил началку, упросил: он после уроков лучше дома будет. Сам. Филиппу никогда особенно не нравился коллектив – особенно если находиться в нем целыми днями.

Лиля предупредила: «Самостоятельно хозяйничаешь до первого косяка». Но если суп выкипал до прогоревшей кастрюли или на светлых обоях брался панораму рисовать, преступлением не считала.

Два года назад – когда снова встретились с Эриком и стали работать вместе – опять задумалась. Актер не женат, сын – в самом сложном, переходном возрасте. Уже готова была признаться, но перехватила однажды взгляд Шелепихина. Тот смотрел на нее с сочувствием. И с грустью: мол, какой была и кем стала. Так не глядят на женщину, с которой готовы связать жизнь. А чтобы помогал по обязанности – ей оно не надо. Раньше справлялась – теперь тем более справится.

Поэтому снова промолчала.

Сейчас, поздней ночью, она сидела на кухне одна. Снова и снова прокручивала в уме прошедший день, суд, перед глазами то и дело всплывало лицо Филиппа – отчаянное и, сказать честно, довольно безумное. Когда ближе к часу ночи зазвонил телефон, от неожиданности вздрогнула. Но трубку сняла. Спросила устало:

– Эрик, чего не спишь? Тебе работать завтра.

Он велел:

– Подойди к окну. Я правильно тогда запомнил?

В растерянности повиновалась. И увидела – знакомую машину у своего подъезда. А самого его рядом с ней. Машет рукой.

– Что тебе нужно? – пролепетала.

– Номер квартиры напомни! – рявкнул. – Быстро!

Лиля иногда мечтала – поступить с Шелепехиным точно так, как он когда-то себя повел. Дождаться, что его сын, Филипп, станет знаменитым, – и признаться только тогда.

Но судьба-насмешница не любит, когда человеки смеют строить долгосрочные планы, так что сценарий придется переписать.

И когда актер – хмурый, похоже слегка выпивший – вошел в коридор и с порога заорал: «Кто у Филиппа отец?», – спокойно ответила:

– Ты.

– И какого черта ты молчала? – побагровел.

– Не люблю одалживаться. Ни перед кем. А тебе сын был не нужен. И я – не нужна.

Чтоб собственную внешность пестовать, нужны время и деньги. У Лили никогда не было ни того ни другого. Прекрасно знала: выглядит на свои законные сорок восемь. А то и старше – особенно после всех последних переживаний.

Поэтому немедленно кинулась расставлять точки над i:

– Эрик, я поступила правильно, что молчала. И сейчас – ты мне зря руки выкрутил. Прикинь, какие будут заголовки: «Внебрачный сын известного артиста оказался сумасшедшим»?

– Какая ты дура, Лилька, – сказал он устало. – Нравится сильной быть? Независимой? Ну и как – многого добилась?!

– Зато одалживаться не надо ни перед кем! И Филю я тоже спасу! Сама!

Почему-то казалось: сейчас Эрик ее обнимет. И она наконец расплачется – на его сильном плече.

Но Шелепихин лишь тяжко вздохнул:

– Ладно, Лиля. Я все понял. Увидимся завтра на смене.

Филипп Меркулов

Поначалу я собирался играть без читов. Соблюдать режим, послушно пить колеса, тем более чего отрицать: кукуха у меня действительно малость шатается. Да и врачиха уверяла: на препаратах раздражительность пройдет, «на душе станет спокойнее». Плюс надежда имелась: таблы меня от Хель избавят. Или хотя бы вернут ее в прежний статус, когда мне другом была, а не подставщицей.

Но иллюзии мои наивные быстро развеялись.

Те пациенты, кто выглядел адекватным, к таблеткам относились однозначно: «Толку от них полный ноль, только хуже».

– Один циркодол[8] нормально вштыривает, – мечтательно вздохнул Фудзияма. – Но его хрен выпросишь.

И просветил:

– От психического лечения иногда реально зашквар бывает. Язык вываливается, глаза закатываются. Какой-то там синдром, не знаю, как называется. Вот тогда циркодол и дают! Ни с какой водкой по ощущениям не сравнить.

Грустно добавил:

– Но они, сцуки, опытные. Я потом сколько ни притворялся, что кончаюсь, – хрена, не дождался.

У меня пока ничего не вываливалось и не закатывалось, поэтому лекарства мне назначили другие.

Совсем мелким таблетки пихали без разъяснений, народ старше пятнадцати считался относительно взрослым, так что мне врачиха названия сказала. Рапиридон и фагарсин.

Сюзи в препаратах отлично разбиралась, объяснила: второй – ерунда, даже почти полезный,