Бездна с мягкими стенами - Анна и Сергей Литвиновы

с серым картофельным пюре, и с бумажной котлетой. Подавали хавчик в пластиковых тарелках; никаких, понятное дело, вилок с ножами, и даже ложку по окончании трапезы требовалось сдать – иначе из столовки не выпускали.

– Жрем как на поминках, – прокомментировал Фудзияма.

Мне в иной мир пока никого провожать не доводилось, поэтому заинтересовался:

– Так же невкусно?

– Не. Кутья норм бывает. Но там тоже только ложками можно есть.

– А почему?

– Вилка, типа, на трезубец черта похожа. А по ножу душа покойника может в ад соскользнуть.

Прикольный чел. На умственно отсталого, как по диагнозу, на мой взгляд, совсем не тянул.

Дальше в палату явилась уже знакомая злющая медсестра, начала раздавать таблетки. Мне протянула две – розовенькую и белую.

– Это что? – спросил я.

– Лекарства, – рявкнула она.

– Какие именно?

– Так, Меркулов. – Сразу начала раздуваться, словно индюшка. – Слишком много вопросов.

Но я упорствовал:

– Вы обязаны сказать название, по закону, как его… о правах пациентов!

– Врач может сказать. И не тебе, а матери! Принимаешь таблетки? Или нарушение режима пишу?

– Да ладно, давайте.

Положил в рот, попробовал на вкус. Одна – как мел, другая – сладкая.

Медсестра ткнула в лицо пластиковый стакан:

– Запивай.

Послушался.

Она не отстала:

– Теперь открывай рот! Шире!

И не просто заглянула – пальцами пошарила. Безо всяких перчаток.

Меня чуть не стошнило.

Наконец лег в постель. Хель смутной тенью маячила у окна, но я решил не обращать на нее внимания. Палата шумела; в одном углу парень громко и монотонно пукал, остальные ржали. У противоположной стены разгорелся скандал: Фудзияма с парой таких же крепких ребят предъявлял какому-то задохлику, что тот использовал его полотенце вместо туалетной бумаги. На шум притопал санитар. Обидчиков обложил матюками, мелкому прилетело больше: пара ударов – и к кровати привязали.

– А полотенце новое? – потребовал Фудзияма.

– Заткнись, – отмахнулся санитар.

Парень-гора пожал плечами и на всю палату рявкнул:

– Быстро мне чистое.

Сразу двое прихлебателей кинулись, отдали свои.

«Мне еще повезло, что репутацию успел заработать, – подумал я. – Хотя бы шестерить не нужно».

Провалился в тяжелый сон.

И почти сразу ко мне на кровать присела Хель. В отличие от прошлого кошмара, сегодня приказы не отдавала. Но разговаривала совсем не по-дружески. Упрекала, что не смог позавчера за себя постоять. И опять предрекала, что буду я теперь находиться в этом адовом месте много-много лун. Хотя мог бы оказаться у нее, в Хельхейме.

– Отвали, Хель. Нет у меня мыслей суицидальных, – произнес я.

Как оказалось, вслух: за плечо сразу стали трясти. С трудом разлепил глаза – ночная медсестра, кому положено наблюдать за палатой со стульчика у входа. Подозрительно спросила:

– Меркулов! Опять галлюцинации?

– Нет, – пробормотал я. – Просто приснилось.

Повернулся от нее на другой бок, попробовал укрыться с головой, но она грубо сдернула одеяло.

Сон наваливался, накатывал, я снова увидел Хель, услышал ее повелительный голос:

– Ударь! Ударь ее в лицо!

– Пошла вон! – пробормотал в ярости.

Медсестра обиженно сказала:

– А это я тебе в дневник поведения запишу.

Хотел ответить, что не ей говорю, но, по счастью, хватило ума промолчать.

Эрик

В день суда Лилька вышла на связь поздним вечером.

Он уже был на взводе, взъярился:

– Почему только сейчас?! Я весь день ждал!

Она холодно ответила:

– Ты на смене. Не хотела из творческого куража выводить.

– Я тебе что, совсем посторонний человек?!

– В целом, да, – отозвалась спокойно.

И не поймешь: играет или действительно он для нее – просто коллега?

Но задавать неудобные вопросы по телефону совсем смешно, поэтому нейтральным тоном спросил:

– Как все прошло?

– Хреново, – отрезала. – У Фильки в больнице острый психоз случился. Так что госпитализировали. Надолго.

– Господи, Лиля… – простонал он. Но быстро взял себя в руки, деловито произнес: – Чем я могу помочь?

– Да что теперь сделаешь… – ответила уныло. – Если только врача твоего спросить… чисто посоветоваться, как дальше…

Эрик немедленно позвонил Глебу Глебовичу.

Тот неожиданно поинтересовался:

– А этот мальчик – он вам кто?

«Сын художницы по гриму на моем фильме» совсем бы несолидно звучало.

Шелепихин осторожно произнес:

– Это… это родственник моей близкой знакомой.

– Не ваш лично родственник?

Поперхнулся:

– С чего вы взяли?

– Сами говорили: тоже творческий парень. И в актеры собрался по вашим стопам.

Черт, черт, черт.

Но рассказывать про случайную связь Эрик не стал. Нужно прежде саму Лильку прижать. Спросил:

– Вы не можете Филиппа к себе переводом забрать?

– Как – если суд ходатайство отклонил?

– А позже?

– Не исключено. Но только если быстро лечение подберут. И парень перестанет галлюцинировать. – Добавил сердито: – Эрик, это все не шутки. Ему действительно сейчас надо находиться под серьезным надзором. У себя в отделении я его обеспечить не могу.

– А в этой их детской лечебнице хотя бы платные палаты есть, не знаете?

– Знаю. Нет.

– А нельзя как-то… простимулировать, чтобы его хороший врач вел? Чтобы условия создали?

– Условия там для всех одинаковые. И с хорошими врачами сложно. Детский антикризисный центр вообще на плохом счету. Вы, главное, передайте своему протеже: пусть бунтовать не вздумает. Все назначения чтобы выполнял, таблетки не саботировал. И сами – не принимайте близко к сердцу чужие проблемы. Выпейте сегодня снотворное обязательно. И антидепрессант давайте увеличим до одной таблетки перед сном.

– Ладно, – буркнул Эрик.

Время – чуть за полночь, только что закончилась смена.

Завтра «мотор» – ровно в полдень. Лилька приедет к одиннадцати, предстоит сложный грим, и, конечно, о серьезном в такой обстановке не поговоришь. Но и спокойно ехать домой отдыхать он не мог.

Художник по гриму упоминала: она по-прежнему живет в Текстильщиках. В той самой квартире, за которую до сих пор выплачивает ипотеку.

Где находится, Эрик примерно помнил.

И пусть только попробует его послать!

Филипп Меркулов

Таблетки сработали стремительно, и уже наутро я почувствовал изменения. Но совсем не к лучшему. Голова была как будто с бодуна. Язык ворочался с огромным трудом. Мысли, вчера яркие, живые, поблекли и путались. Зато аппетит разгорелся – еле дождался завтрака и не сдержался, попросил добавки омерзительной на вкус манной каши.

– Кушай, деточка, – обрадовалась буфетчица.

На обходе врач спросила, как самочувствие. Я честно ответил:

– Гораздо хуже, чем вчера.

– Хель не приходит?

Чуть не ляпнул, что ночью смог ее прогнать, но удержался. Уверенно ответил:

– Нет.

Докторша кивнула:

– Вероятно, с терапией мы угадали.

– Как угадали-то? Карты раскинули? Или на кофейной гуще? – съязвил я.

Не обиделась:

– Психиатрия не зря считается самой сложной областью медицины. Антибиотики в хирургии или гормоны в эндокринологии подобрать гораздо легче, поверь.

Я упорствовал:

– Если лекарства правильные, мне должно было стать лучше не только в плане Хель. Но как будто под водой сижу, такое ощущение. Это разве нормально?

– Это адаптация. Скоро привыкнешь и будет полегче.

Хель продолжала наблюдать за