Бездна с мягкими стенами - Анна и Сергей Литвиновы

Однако Лиля – сколько бы ее ни убеждали – была уверена: нет у сына расстройства, при котором случаются и галлюцинации, и агрессия. Да, натура сложная, творческая, если придираться, можно неврастению поставить, даже биполярное расстройство. Но клиническим сумасшедшим Филипп точно не был.

Ей срочно, срочно надо поговорить – с кем-то понимающим, неравнодушным.

Эрик.

Нет, черт возьми, нет! Не будет она его втягивать!

Тем более, казалось: Шелепихин тоже не верит, что сын психически здоров.

Но кто тогда? Может быть, Данько согласится поддержать?

И Лиля поспешила в поликлинику.

У кабинета Люсьены Леоновны сидело человек пять, но сегодня совсем не то настроение, чтобы смиренно выстаивать очередь. Решительно оттерла мамочку с талоном, рявкнула:

– У меня экстренная ситуация.

Та начала было возмущаться, что у всех экстренная, но Лиля с такой силой шарахнула дверью перед ее носом, что врываться следом мамаша не решилась.

Люсьена Леоновна едва на нее взглянула – сразу к стеклянному шкафчику. В кабинете терпко запахло валокордином. Лиля жахнула его залпом и сквозь слезы поведала, что случилось.

Психиатр слушала с непроницаемым лицом. Мать выговорилась, с мольбой в голосе произнесла:

– Вы ведь видели его вчера! И сами мне сказали: больница – перестраховка! А тут такое! Только не говорите, что болезнь дремала и внезапно проснулась!

Доктор – сомнений у Лили не было – сама выглядела слегка озадаченной. Однако ответила:

– Бывает такое: непривычная, травмирующая обстановка становится триггером. Хотя позавчера вроде ничего и не предвещало.

– Так псих он или нет?

– Я не могу заочно ставить диагноз. Но с помощью гипноза подобное вытворять не заставишь. И галлюциногены в питье у нас тем более не подмешивают. Мы не в кино, а в лечебном учреждении. Причем в детском.

Но Лиля не сдавалась:

– А зачем тогда этот Игорь Валерьевич к нему приходил?!

– Думаю, хотел удостовериться, что принял правильное решение. – Она понизила голос. – За ним водится: иногда на воду дует. Особенно когда сверху поступают соответствующие указания. Некоторые родители недовольны, жалобы пишут. Один его пациент, когда восемнадцать исполнилось, сам иск подал – на незаконную госпитализацию. Но проиграл. Суд решил: на момент обращения к врачу парень действительно нуждался в стационарном наблюдении. Так что врачебная интуиция у моего коллеги есть, нельзя не признать. И с вашим сыном он, похоже, правильное решение принял. Что бы вы делали, начнись острый период дома?!

– Дома он бы не начался, – твердо отозвалась Лиля. – Это ваша психушка его спровоцировала!

– Послушайте, ну что значит – спровоцировала? Поставьте себя на место сына. Допустим, вас забрали в больницу. Вы уверены: незаконно. Понятно, зло разбирает. Обида. Гнев. Но вы ведь не станете бросаться с кулаками на пациентов, бить стекла и пытаться удрать? Наоборот – будете разумное решение искать.

– Я взрослый человек. А он – почти ребенок. С тонкой душевной организацией. И это вы его довели до нервного срыва!

– Нет, мамочка, – вздохнула Люсьена Леоновна. – Не тешьте себя иллюзиями. Это не нервный срыв, а серьезный диагноз. Но я вижу и плюс.

– Какой?

– Все проблемы с армией автоматически отпадают.

– Мы не собирались косить от армии! – заорала Лиля.

И поймала себя на мысли: еще одно подобное «утешение» – и она сама вцепится психиатричке в лицо.

Бессмысленно ждать от этой породы понимания и помощи.

Но и молча проглатывать беспредел Лиля тоже не собиралась. За сына она будет бороться.

Только пока не знала как.

Эрик

На съемочной площадке он, понятное дело, без телефона, но Лильке вчера дал строгий наказ – сразу после суда ему отчитаться. В перерывах первым делом проверял сообщения, но от художницы по гриму – ни слова.

И телефон – «выключен или вне зоны действия».

Не может говорить? Или – не хочет?

Зерно сомнения упало на благодатную почву, и он вчера после смены попробовал Лильку расколоть. Попросил (почему раньше-то в голову не приходило?) показать фотографию Фила. Она с видимой неохотой продемонстрировала.

Парень ему понравился. Лицо располагающее. Худющий, синеглазый, патлатый.

– На парикмахерскую денег нет? – подколол.

Лилька хмыкнула:

– Что бы ты понимал! Это специальная типа стрижка. Мода такая.

Эрик всмотрелся внимательнее. Черты лица, конечно, совсем другие. Нос – чисто Лилькин, кнопочкой. Губы – как у девчонки, пухлые. Но чем-то – очень отдаленно – парнишка напоминал его самого.

И Шелепихин решился:

– Лилька! Это мой сын?

Отслеживал реакцию очень внимательно. Но лицо у художницы по гриму не дрогнуло. Пожала плечами, довольно презрительно:

– С ума сошел?

Он не отступал:

– А по датам все сходится.

– Ты за кого меня держишь, кинозвезда?! – окончательно разозлилась она. – Я от случайных связей детей не рожаю!

Восемнадцать лет назад

Хотя Лиля сказала: ничего ей за услуги не надо, – Эрик все равно решил отблагодарить. Не просто ведь поработала бесплатно – всю душу вложила. В его образ точно.

Актеры, тем более начинающие, очень чутки к аплодисментам, и Шелепихину весьма грело душу, что его Петеньке хлопали громче, чем Несчастливцеву.

Художник по гриму хотела после спектакля тихо сбежать, но он перехватил:

– Стоп-стоп, ты куда? А успех отметить?

– Столовая ваша закрыта уже.

– Не обижай, да? В «Пушкинъ» поедем. На лимузине.

– Да ты в роль вошел! Настоящий купчик, – хмыкнула Лиля.

Когда увидела меню, слегка растерялась. Хотела бульон с пирожками заказать (самое дешевое), но Эрик настоял на молодой стерляди за несусветные деньги. И бутылку французского белого взял.

– На деньги папы-олигарха гуляем? – улыбнулась она.

– Инженер у меня папа. Но для такой удивительной женщины и всех сбережений не жаль. Однова живем!

Эрик с юных лет относился к деньгам осмысленно. Копил, подрабатывал, на ерунду не тратил. Тяжело, конечно, день за днем себя в узде держать. Зато, когда нужно, имел возможность произвести на девушку впечатление.

Изящно вкушать Лиля не умела, путалась в вилках. К спиртному, сразу понял, тоже не приучена: захмелела с двух бокалов. Зато разрумянилась, повеселела, а главное, слетела с нее неприятная взрослая снисходительность. Смеялась заливисто его анекдотам и, несомненно, наслаждалась красивой жизнью. Призналась:

– У меня по ресторанам ходить возможности нет. Сначала на первый взнос по ипотеке пахала. Теперь ремонт надо делать, мебель покупать.

Эрик тоже подвыпил, спросил с надрывом:

– А жить-то когда?

Серьезно ответила:

– С кредитами рассчитаюсь, тогда и начну.

Ему очень хотелось окончательно ее поразить, поэтому на остатки сбережений вызвал карету, запряженную парой гнедых, и велел мчать, «куда дама скажет».

До Текстильщиков, где жила Лиля, тряслись больше часа, обоих нещадно укачало, и, конечно, она пригласила его зайти.

А утром, ровно в семь, трезвая и сердитая, решительно выставила:

– Все, купчик. Отчаливай. Карета превратилась в тыкву. Мне на работу надо собираться.

В глаза ему глядеть избегала: похоже, нечасто случались у