Бездна с мягкими стенами - Анна и Сергей Литвиновы

глаза, увидел: краски вокруг по-прежнему серые. Однако хотя бы чего-то захотелось. Если его милашка сейчас подъедет, сделает кофейку, а потом приляжет рядом – отвращение его, пожалуй, не накроет.

С тех пор Глеб Глебович стал его верным лекарем и маленькой тайной. Встречались нечасто – раз в пару месяцев. Но еженедельно созванивались. И Эрику даже не надо было рассказывать, что снова «накрывает»: психиатр сам улавливал и звал на очный прием. И однажды (опять осень, самая гадкая пора) предложил «отдохнуть» – в санаторном отделении.

– Это где такое? – заинтересовался актер.

Доктор назвал адрес. Эрик его прекрасно знал – одна из самых известных в Москве психиатрических клиник, имени Баженова. Пару раз навещал там коллег. Отрезал:

– В дурку?! Исключено.

– Стопроцентная анонимность. Никто из персонала вашу фамилию знать не будет. Но вам реально надо – из круговерти выйти. Покапать витаминчики, с психологом побеседовать. Очень комфортная атмосфера. И люди лежат приятные.

По территории психушки Эрик шел в низко надвинутой кепке и темных очках. Мимо, из корпуса в корпус, проводили горемык из бесплатных отделений: в казенных пижамах, с пустыми глазами, – и он совсем запаниковал.

Но санаторный блок располагался в отдельном крыле и резко контрастировал с обшарпанными зданиями позапрошлого века. Сама перезагрузка Шелепихину тоже понравилась. Отдельная палата, все удобства, вкусная кормежка, спортзал, йога, арт-терапия. Стоило, правда, очень недешево, но он мог себе позволить.

…И когда перепуганная Лиля поведала, что суд, как все предрекают, встанет на сторону официальной психиатрии, сразу подумал про то самое санаторное отделение. Если Филиппу госпитализацию не отменят, надо парня туда устроить. И возможно, с финансами художнице по гриму помочь.

Позвонил Глебу Глебовичу. Спросил: нельзя ли подростка, которого тот по телефону консультировал, к нему положить? Понятное дело, за деньги.

– Сколько лет пациенту?

Эрик точно не знал.

– Старшеклассник. Шестнадцать точно есть.

– Тогда, может быть, и получится.

– «Может быть» – потому что несовершеннолетний?

– Не в этом дело. Отделение у нас, как вы помните, неврозов. Тихие, беспроблемные пациенты, вязок и надзорных палат не держим. Если у парня что-то более серьезное, хотя бы под вопросом, взять не получится. Вы сами с ним знакомы?

– Нет. Но мама клянется: обычный парень.

– Н-да, мама. Мамы обычно до последнего верят. Спохватываются, только когда детки на них с топором бросаются. Потому что голоса приказали.

– У этого – точно никаких галлюцинаций, – заверил Эрик.

– Вы уверены?

Шелепихин честно ответил:

– Нет. Но помочь парню надо.

– Ладно. Придержу для него местечко. А на суде пусть просят, чтобы к нам перевод оформили. Раз недобровольная – сразу выпустить не сможем. Но дней через десять постараемся.

Филипп Меркулов

В обсервацию меня никто физически не волок, но медсестры обступили и вели под руки. Я твердо настроился: ничему не удивляться и ни с кем не спорить. Спокойно вытерпел унизительный обыск – и когда в волосах копались, вшей искали. Без возмущения переоделся в застиранную клетчатую пижаму – сразу стал похож на бомжа. Прошел под конвоем санитара в так называемый бокс. По виду он чрезвычайно походил на тюремную камеру: комната с решетками на окнах, в ней пять коек, никаких тумбочек, шкафов и тем более телика. Стены грязно-зеленые. От коридора обиталище отделялось двумя железными дверями. Меж ними, в предбаннике, туалет – тоже под замком. Чтобы сходить, надо стучать в специальное бронированное окно в стене и звать кого-то из персонала. Через него же за нами наблюдали из коридора: то и дело кто-то подходил, заглядывал в палату.

Мои, так сказать, сокамерники выглядели довольно зловеще. На соседней койке – чувак, который представился Миланой. Говорил женским голосом, постоянно воображаемой пилкой обрабатывал ногти, хихикал как девочка. Такого конкретно лечить надо. Еще один парень монотонно бубнил нечто нечленораздельное. Третий, по имени Миха, сидел, жутко улыбался и беспрестанно раскачивался. Четвертая койка свободна. И как в подобной обстановке можно, к примеру, уснуть?

Медсестра предложила снотворное, но я твердо запомнил, что колеса нельзя, поэтому категорически отказался.

Ужинать тоже не стал: от вида серого пюре с вкраплениями мяса, похожего на человечину, начало мутить. Перебился чаем и куском черного хлеба.

Зашел врач, посмотрел на мою нетронутую тарелку, предупредил:

– Отказ от еды в карту напишу.

Я парировал:

– Это выглядит несъедобно. Если хлеба еще дадите – поем.

– Миланочка докушает! – тонким голоском пропищал парень-девчонка.

Схватил отвратительное блюдо и начал выгребать пюре прямо руками, хотя ложка имелась. На зоне бы у параши квартировал, а здесь ему даже замечания не сделали.

Мне дико хотелось пить, но спрашивать, имеется ли кулер, понятное дело, бессмысленно. Постучался в бронированное окно, попросился в туалет. Узнал очередное неприятнейшее правило: дела свои делать можно исключительно под надзором. Отлить – ладно, я к медсестре хотя бы спиной стоял. А капитально как гадить? На ее глазах?!

Перешел к раковине мыть руки. Вода текла рыжая, пахла хлоркой. Но все-таки мы в столице, и я когда-то читал: водопроводную у нас пить, в целом, безопасно. Набрал в горсть, поднес ко рту, но медсестра метнулась, ударила по руке:

– Нельзя! Трубы ржавые!

– Но я хочу пить!

– Ладно, – сказала с недовольным видом. – Сейчас принесу.

Однако вместо нее явился врач. Тот самый Айболитишко из поликлиники. Выглядел он, как мне показалось, слегка потерянным. Спросил вкрадчиво:

– Как самочувствие, Меркулов?

Я не удержался:

– О своем побеспокойтесь.

Опешил:

– Ты мне угрожаешь?

Я вроде и понимал: сам себе геморрой создаю. Но все равно ляпнул новую дичь:

– Таких, как вы, диплома надо лишать. И мы с мамой к этому все силы приложим. Слава богу, есть кому за нас вступиться.

Милана тоненько выкрикнула:

– Браво!

Миха поддержал, зааплодировал.

Впрочем, докторишка быстро взял себя в руки. Сказал омерзительно-терапевтическим тоном:

– Поднимайся, пожалуйста. Пойдем. Поговорим.

– Не о чем мне с вами базарить.

Но подскочил лечащий, сурово предупредил:

– Меркулов! То, что приказывает врач, здесь исполняется беспрекословно.

Я пожал плечами. Поднялся.

Пока шли по выкрашенному в уныло-зеленое коридору (Айболитик чуть впереди), очень хотелось дать ему леща по затылку. Но Хель оказалась на страже. Шепнула мне в ухо:

– Не надо.

Вошли в кабинетик. Стол, пара стульев, кушетка.

Докторенок велел:

– Приляг, пожалуйста.

– За каким хреном?

– Ты излишне взволнован. Помогу тебе успокоиться.

– Мантры будете читать?

– Филипп, ты можешь не цепляться к каждому слову? Просто закрой глаза и расслабься. Представь. Твои мысли, словно белые облака, плывут по небу. Их много, за ними почти не видно солнца. Но ветер усиливается, и облака начинают нестись все быстрее, и синева проступает все отчетливее…

Я действительно устал и перенервничал, поэтому купился на эту лажу, на какое-то мгновение отлетел.

Когда открыл глаза, в удивлении осознал: я по-прежнему на кушетке. Айболитик рядом на стульчике