Бездна с мягкими стенами - Анна и Сергей Литвиновы

хорошего мента с недостатками или бандита с элементами благородства, – может, все бы и обошлось. Но фильм снимали по книге известной авторессы, и Эрик должен был изображать эдакого современного принца. Расстегивать своей даме туфельки, выслушивать ее горести, подавать кофе в постель и сопровождать на концерты в консерваторию. Чтобы зритель в подобную муть поверил, требовалось максимальное напряжение всех душевных сил. И он сумел создать убедительный (но столь далекий от реальности) образ. Почти уверен был: когда фильм выйдет на экраны, на него дождем посыплются объяснения в любви от дочек тех, кто когда-то слал восторженные письма Гоше – Алексею Баталову из фильма «Москва слезам не верит».

Уже на «шапке» – вечеринке в честь окончания съемок – Эрик почувствовал себя плохо. Планировал – как все – выпивать и веселиться, но не хотелось вообще ничего. Такие тоска и отчаяние навалились. Беспросветно все. И алкоголь совсем невкусным казался, не радовал нисколько. А спустя пару часов еще хуже: сердце прихватило. Портить праздник коллегам не стал – тихонько сбежал, вызвал скорую уже домой. Но кардиограмма и давление оказались идеальными.

Кое-как смог уснуть, всю ночь видел кошмары. Подскочил очень рано, но заставить себя задремать не смог. Сердце продолжало болеть, новая напасть появилась: в горле будто комок. Ну а главное – вчерашняя тоска стала куда более беспросветной. Эрик понял: он не может встать с постели. И не хочет начинать новый день. Вся его жизнь вдруг представилась бессмысленным круговоротом. Беспросветным. Никчемным.

Он открыл органайзер и застонал. Лет пять назад любой из пунктов показался бы ему блистательной, недостижимой мечтой. Но сейчас даже страшно было представить, что надо будет подниматься, делать зарядку. Потом ехать на примерку костюмов. А завтра – на новые кинопробы. Вечером – встречаться с продюсером в ресторане, что значило: тоже придется играть.

Да лучше сдохнуть. Он сам поразился, насколько яркая, четкая, привлекательная мысль. И про методы сразу подумалось – чтобы относительно безболезненно.

Эрик реально испугался: бывало и прежде, что хандрил, но подобное отчаяние нахлынуло впервые.

Он попробовал взять себя в руки. Схватил гантели, начал приседать, отжиматься. Прежде физическая нагрузка взбадривала, сейчас – с каждым подходом настроение становилось только хуже.

Бросил спортивные снаряды, отправился на кухню варить кофе. Но от прежде горячо любимого запаха бразильской арабики его затошнило.

Зазвонил телефон – тогдашняя подруга, тоже актриска. Сбросил звонок раз, другой, но та оказалась неутомимой. Пришлось снять трубку и рявкнуть:

– Ну что ты пристала? Не беру – не могу, значит! Хреново мне!

– Вчера на «шапке» перебрал? – спросила она участливо.

Заорал:

– Не надо меня алкашом считать! Я вообще не пил!

– А что тогда?

– С сердцем было плохо.

– Врачей вызывал?

– А толку от них! Невралгия, сказали.

Актриски в силу профессии всегда насмешливые и самовлюбленные. Но эта – наоборот, встревожилась. Спросила неожиданно:

– И настроение, наверно, ужасное?

– Да хуже некуда.

– Приеду сейчас.

– Не надо! – взмолился. – Не хочу никого видеть!

Она не обиделась. И очень быстро примчалась.

А когда Шелепихин со страдальческим лицом отпер дверь, деловито сказала:

– Надо поговорить.

Ожидал: как все служительницы Мельпомены, сейчас заведет про себя или про их отношения, – но подруга неожиданно начала его самого выспрашивать. Как именно болит сердце, когда в горле появился комок. И про настроение тоже. Понятно, что ничем не поможет, но хоть выговориться. Рассказал все. Вплоть до того, что хоть в петлю.

Сейчас точно велит, чтобы «был мужчиной и перестал дурью маяться».

Но актриска серьезно сказала:

– Не могу, конечно, стопудово утверждать. Но, похоже, тебя, Эричка, депрессуха накрыла. Настоящая. Клиническая. Которая диагноз.

Отмахнулся:

– Ерунды не говорили. Лучше чаю завари, раз пришла. Сейчас оклемаюсь.

– Дурак ты, – изрекла она с важным видом. – Я не просто про плохое настроение говорю. Про настоящую депрессию. Так что ни черта ты не оклемаешься. Даже если заставишь себя что-то делать, толку мало будет. И пробы точно завалишь. Потому что глаза у тебя пустые. А камера все видит… Глицин, спорт или алкоголь тебе не помогут. – И авторитетно добавила: – Тут надо к специалисту. У меня, кстати, есть. Очень хороший.

– Коуч какой-нибудь? – спросил он с презрением.

– Коуч со мной не справится. Как и психолог. Я, вообще-то, сама с диагнозом. С психиатрическим.

– Да ладно! – Эрик удивленно уставился на нее.

Девушка, как все актрисы, взбалмошная, с элементами нарциссизма. Но на сумасшедшую никак не тянула.

– А ты не догадывался?

– Даже в голову не приходило!

– Потому что у меня мозгоправ крутой, – отозвалась она гордо. – Доктор наук. Берет, правда, дорого, зараза.

В жизни бы Эрик не пошел к психиатрам. Но то, что неведомый врач сумел настолько замаскировать болезнь, что он ее и близко у своей подруги не заподозрил, впечатлило.

Глеб Глебович согласился принять его в тот же день. Немолодой мужчина, с бородкой, в костюме и при галстуке. Говорили вроде весь час о ничего не значащих вещах, и Шелепихин про себя злился: почему он должен платить сто долларов за беседы об ацтеках, о Сухово-Кобылине и совсем ему неведомом Морице Шлике?[4] А на пятьдесят девятой минуте психиатр вырвал из блокнота листок в клеточку и начал молча чертить таблицу.

– Это что такое? – растерялся Эрик.

– Схема лечения.

Встретив перепуганный взгляд актера, врач усмехнулся:

– Не волнуйтесь. Шизофрении нет. Даже пограничного расстройства не вижу. Отклонения – минимальные. Будь вы слесарем, ничего и выписывать не стал бы. Но раз актер, ранимая душа, – организм надо поддержать. Настроение улучшится, спать станете нормально.

– Да знаю я эти ваши лекарства! Будешь от них как зомби, а у меня кинопробы!

Глеб Глебович не без иронии ответствовал:

– Как зомби – это к официальной психиатрии. А я к вам отнесусь максимально бережно. Начнем совсем с микродоз. Если надо будет, постепенно увеличим.

– Но что со мной?!

– Да что со всеми творцами происходит. Некоторый спад – после сильной эмоциональной нагрузки.

– Блин. Я надеялся, психотерапия будет, гипноз какой-нибудь, – сказал он жалобно.

– Можно ничего не принимать. Но станет хуже. Возможно, настолько, что и до официальной психиатрии дойдет, – сухо парировал врач.

Эрик таблетки купил, первым делом прочитал аннотации и решил твердо: не будет он это пить. Сам справится. Тем более к вечеру да после встречи с врачом (будто тот его энергией зарядил) чувствовал себя сносно.

Но следующим утром проснулся в настроении хуже прежнего. Все вокруг, от обстановки в квартире до его тогдашней спутницы и осеннего пейзажа за окном, выглядело неприглядным, серым, безнадежным. И никаких абсолютно желаний. То, что прежде любил, – кофе, секс, кинопробы – вызывало исключительное отвращение. Тогда он сдался – неумело откромсал ножом четвертушку таблетки.

Сразу вернулся в постель: среди побочных эффектов значились головокружения, учащенное сердцебиение и даже спутанность сознания. Но его лишь начало клонить в сон. Быстро отключился, а когда спустя два часа снова открыл