Последняя песнь бабочки - Иван Иванович Любенко

утром, проходя мимо Оперного театра, я обратил внимание на свежую афишу: завтра дают «Фауста» Шарля Гуно. Признаться, я уже слушал эту оперу два года назад в Венском придворном театре, но то было совершенно иное зрелище.

— Иное? — переспросил профессор, заинтересовавшись. — Но ведь ноты те же?

— Ноты — да, но дух — нет, — улыбнулся Клим. — В Вене, да и в соседней Германии это произведение из пиетета к великому Гёте ставят под названием «Маргарита» и поют исключительно на немецком языке. Да, это звучало монументально, торжественно, но, признаться, несколько тяжеловесно. Суровый тевтонский гений превратил лёгкую музыку Гуно в философский трактат. Мне же любопытно сравнить ту австрийскую основательность с подлинным французским шармом, услышать арию с жемчугом в оригинале, с той искристостью, которую закладывал в музыку сам автор. Позвольте пригласить вас на завтрашнее представление. Я распоряжусь, чтобы портье заказал нам ложу. Занавес поднимают в восемь пополудни.

— А вдруг уже не осталось билетов? — обеспокоилась Вероника.

— Будут обязательно.

— Вы волшебник? — улыбнувшись спросила она.

— Нет. Просто портье связан с перекупщиками.

— Но откуда вам это известно?

— Я слышал, как он разговаривал с ними по телефону.

— А если ложи будут заняты?

— Он мне всё равно её отыщет.

— Но почему?

— Потому что иначе у него возникнут проблемы с полицией и он потеряет работу в этой гостинице. Знаете, подобным прощелыгам иногда не мешает преподать хороший урок. Ведь они бессовестно наживаются на постояльцах.

— Ну что ж, вы правы! — согласился профессор. — Мы принимаем ваше предложение.

— Вот и отлично! — улыбнулся Ардашев.

— Знаете, Клим Пантелеевич, а ведь до того, как мы узнали сегодняшнюю страшную весть, день начинался чудесно, — вдруг сменил тему Ленц. — Мы с Вероникой побывали в настоящем прошлом, на старой ферме в Симье.

— И как впечатления? — вежливо поинтересовался Ардашев.

— Поразительно! — с воодушевлением воскликнул профессор, и в его глазах блеснул огонёк исследователя. — Представьте себе: полутёмная прохладная давильня с низкими сводами. Посредине — исполинский каменный жернов, вытесанный, кажется, ещё в Средние века. И приводит его в движение не бездушная паровая машина, а живое существо — маленький трогательный ослик. Ему завязали глаза тряпицей, чтобы не кружилась голова, и он покорно мерно ходит по кругу, вращая этот тяжкий груз. Скрип дерева, цокот копыт… В этом есть что-то библейское.

Альберт Карлович сделал глоток коньяка, слегка затянулся сигарой и, выпустив облачко дыма, продолжил:

— А из-под пресса течёт густая мутная влага. Но какой там стоит аромат! Мой друг, это не передать словами. В давильне висит такой плотный травянистый дух, что кажется, будто вы попали на сенокос в жаркий полдень. Пахнет свежей зеленью, раздавленной косточкой и самой землёй. Чудится, будто этот воздух можно намазывать на хлеб.

— Вы так картинно это описали, что я вам немножко завидую, — признался Ардашев.

— Так в чём же дело? Поезжайте на экскурсию. Я вам расскажу, как туда добраться.

— Да, обязательно. Но позже.

— Кстати, Клим Пантелеевич, я не забыл о своём обещании, — спохватился профессор, стряхивая пепел с сигары. — Заветная бутыль с pulpe уже дожидается вас в моём номере. Вы непременно должны её забрать сегодня же.

— Я очень вам признателен и благодарен, Альберт Карлович.

Вероника потёрла виски и прикрыла глаза. Затем поднялась и тихо сказала:

— Прошу простить меня. Две последние трагедии с нашими знакомыми постоялицами выбили меня из колеи. Голова раскалывается, и я чувствую невероятную усталость. Позвольте мне удалиться.

— Разумеется, голубушка, — встрепенулся отец. — Ступай отдохни.

Клим встал и почтительно поклонился девушке. Она ответила ему долгим, грустным взглядом и скрылась в дверях отеля.

Мужчины остались вдвоём. Они сидели на террасе, неспешно потягивая благородный напиток, пока огромное багровое солнце медленно не опустилось в морскую пучину, окрасив небосвод в тревожные фиолетовые тона.

— Что ж, — вздохнул Альберт Карлович, гася сигару, — похоже, на сегодня довольно.

Ардашев проводил профессора до апартаментов. Ленц вынес завёрнутую в бумагу бутыль и торжественно вручил её дипломату.

— Примите этот дар солнца, друг мой. И спокойной ночи.

— Благодарю вас. Доброй ночи, Альберт Карлович.

Они расстались в коридоре. Клим направился к себе, сжимая в руке прохладное стекло. Так закончился ещё один день пребывания чиновника по особым поручениям в Ницце.

Глава 12

Улики

I

После завтрака Клим подошёл к конторке портье. Разговор занял не более минуты. Ушлый служитель быстро понял, какая безрадостная перспектива ему грозит, если не удастся отыскать свободную ложу в оперном театре для этого молодого наглеца. Успокаивала лишь сумма: заветные билеты постоялец согласился щедро оплатить, небрежно бросив на полированное дерево три золотых наполеондора. Плата вдвое превосходила реальную стоимость, но дипломат не придал этому значения.

Ардашев нанял первую попавшуюся коляску и всего через четверть часа уже представлялся дежурному ажану в Центральном комиссариате. Бертран появился быстро, однако инспектор выглядел мрачнее грозовой тучи.

— Дурные новости? — сразу спросил Клим, едва они отошли в сторону.

— Хуже некуда, — буркнул полицейский, разводя руками. — Княгиня Юрьевская уехала в Канны ещё на рассвете.

— А список гостей?

— Управляющий заявил: перечень приглашённых остался в её личном бюваре, а рыться в письменном столе светлейшей он не посмеет даже под страхом гильотины.

— Как насчёт того Жана, сопровождавшего баронессу?

— И тут тупик. Княгиня — единственная, кто мог назвать фамилию его спутницы, а самого дамского угодника она наверняка не знает. Мы пытались навести справки, но телефонировать во все отели, меблированные комнаты и виллы, далеко не везде оснащённые аппаратами, — всё равно что ловить ветер на Английской набережной.

— А деньги погибшей?

— Наличные хранились в сейфе гостиницы, поэтому добраться до них убийца не смог.

Внезапно лицо инспектора посветлело, он разгладил усы и сказал:

— Зато мы нашли субъекта, приславшего баронессе отравленные конфеты!

— Неужели? — напрягся Ардашев.

— А вот представьте себе! Сюрте тоже кое-чего стоит.

— И кто же он?

— Австро-венгерский подданный. Мой агент допросил портье в «Сюисс», и тот вспомнил мальчишку из посыльной конторы, доставившего бонбоньерку. Мы отыскали сорванца. Пострел оказался смышлёным и подробно описал заказчика: важный господин лет сорока, с густыми бакенбардами и усами и гладко выбритым подбородком. Мальчишка приметил, что незнакомец сел в фиакр под номером сто двадцать три. Кучер — наш осведомитель. Он подтвердил: забирал похожего седока от входа в отель «Англетер». Мы немедленно отправились туда. Коридорный по описанию узнал постояльца. Им оказался некий барон Густав фон Герберштейн.

— Вы арестовали его? — не удержался Ардашев.

— В том-то и беда, что нет, — тяжело вздохнул полицейский. — Вчера ранним утром этот австрияк выехал из номера. Наверняка уже границу пересёк. Сейчас прокурор решает: стоит ли слать официальный запрос в Вену