Аромат апельсинов - Кэти Джордж

Я покидаю свой квартал и направляюсь в сторону лачуги мистера Руфуса. Мне нужно отвлечься, да и просто любопытно.

День стоит холодный и сырой, при свете дня тупик выглядит совсем иначе. Над трубами вьется дым, по сточным канавам стекает темная вязкая жижа. Повсюду стоит неистребимая вонь, к которой примешивается запах лежалых овощей из соседских кухонь. Капуста. Вокруг люди. Женщина выбивает коврик, поднимая клубы пыли. Шестеро или семеро детей играют на улице в классики. Одной девочке лет четырнадцать, хотя на самом деле трудно сказать: лицо у нее осунулось, взгляд тусклый, а на боку болтается младенец. Вполне возможно, что это ее ребенок, и будущее малолетней матери представляется мрачным. Я устраиваюсь на невысокой кирпичной ограде в конце улицы, чтобы понаблюдать за тем, кто тут ходит. Дети поглядывают на меня, но никто, похоже, не против моего присутствия. Через некоторое время, когда вокруг становится тихо, я соскальзываю с ограды и уже собираюсь подойти к дому мистера Руфуса, но вдруг открывается дверь и оттуда выходит мужчина. Быстро подойдя к детям, я без приглашения присоединяюсь к игре и прыгаю из квадрата в квадрат, стараясь спрятать лицо. И мистер Руфус проходит мимо, не узнав меня и даже не бросив взгляд в нашу сторону.

В общем, я решаю пойти за ним. Почему бы и нет? Все это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Я оставляю детей, которым плевать, с ними я или нет, и на почтительном расстоянии следую за мистером Руфусом. Он идет не слишком быстро. Как сказал бы Фейги, «прогуливается». Одет он как щеголь: мягкая плоская кепка, красный жилет и роскошное красно-коричневое пальто. Он явно знает толк в цветах. Мыслями он где-то совсем далеко, судя по тому, что едва не попадает под колеса двух проезжающих экипажей, когда решает перейти через дорогу.

– Эй, гляди, куда прешь! – кричит один из возчиков.

Я следую по другой стороне, дожидаясь, пока эти экипажи проедут, и теряю его из виду, а когда я перебегаю улицу, поддернув юбки, его уже не видно. Зато прямо перед собой я вижу вывеску: «Конь и конюх». Должно быть, он вошел туда. Это уже сложнее: человеку вроде меня в таком заведении делать нечего.

Я укутываюсь в шаль, прикрываю ею лицо и начинаю слоняться возле входа, а когда следующий посетитель решает туда зайти, успеваю заглянуть внутрь.

Там я не вижу ничего, кроме спины мистера Руфуса, сидящего у стойки. Перед ним стоит еда и стакан эля, а рядом лежит стопка бумаги. В руках у него перо, и он, судя по всему, делает какие-то записи. Все это ужасающе скучно и обыденно.

* * *

Незадолго до девяти часов я возвращаюсь туда, где мы договорились встретиться с кебменом. Он уже поджидает меня, кивает, и я подхожу к двери кеба.

– Нет, сюда, наверх, – он указывает на сиденье рядом с собой.

Наверху холодно. Как в пустой постели в новогоднюю ночь. Ветер продувает меня насквозь, и, когда мы трогаемся, я, хоть мне это и не нравится, прижимаюсь к кебмену, чтобы согреться. Вскоре он уже держит поводья одной рукой, а другая в это время шарит… Ну, вы ведь сами понимаете где, верно?

Я знаю, что мы едем в Пентонвиль, и как только мы подъезжаем к окраинам, пытаюсь запоминать ориентиры и названия улиц, чтобы найти сюда дорогу снова, но очень нелегко сосредоточиться с мозолистым мужским пальцем в одном месте.

Когда мы останавливаемся у красивого дома, в голове у меня остается название – Клермонт-Корт. Неподалеку находится какой-то парк. Кебмен показывает на дом справа, а потом берет меня за руку и ведет в парк, где темно и малолюдно, и я удивляюсь, что он вообще еще может ходить с такой корабельной мачтой между ног. В общем, дело было сделано. Неприглядные подробности вам знать необязательно. А они были достаточно неприглядны – настолько, что я расплакалась.

Когда кебмен уезжает, я занимаю позицию за деревом и изучаю дом. Вернее, пытаюсь изучать, потому что внизу у меня все болит. Номер семь. Вокруг тихо, здания внушительны и суровы, словно адвокаты в суде. В доме, где, если верить кебмену, сейчас Оливер, виден свет на крыльце и в окнах верхнего и нижнего этажей. Потом верхний свет гаснет – видимо, обитатель комнаты лег спать.

Я надеялась разглядеть мальчика, но не получилась, а при мысли о сне я поняла, что у меня онемели ноги и стучат зубы. Нельзя оставаться здесь на ночь, если я хочу дожить до утра. Во всяком случае, если я в своем уме. Поэтому я возвращаюсь в Бетнол-Грин, домой, и на этот раз иду пешком. Это помогает мне согреться и сообразить, где нахожусь. По пути я молюсь, чтобы к моему приходу мистера Сайкса не было дома.

Пусть я продрогла и устала, но у меня есть кое-что такое, чего нет больше ни у кого, и от одного лишь этого уже становится легче на душе. Может, мне еще представится возможность что-то сделать для маленького Оливера!

* * *

Проснувшись утром, я замечаю, что другая половина кровати пуста и простыни холодны. Не знаю, где Билл и что он задумал. Но я рада, что его не было дома, когда я вернулась после полуночи.

Вторая моя мысль – об Оливере, о том месте, где он сейчас живет, и о том, как долго я смогу притворяться, что ищу его. А третья мысль – о мистере Руфусе.

Еще нет десяти, но я встаю. Мне хочется уйти до того, как вернется Билл. Не хочу, чтобы он задавал вопросы. Мне предстоит долгий путь пешком в Пентонвиль. Пока я торопливо одеваюсь, мне приходит в голову, что я могу убить сразу двух зайцев и завернуть к дому мистера Руфуса в Мейфэре после того, как навещу Оливера. Если, конечно, смогу отыскать вчерашний дом.

Я захожу в «Калек» на случай, если меня ждет сообщение, но ничего нет, и я отправляюсь в Пентонвиль. Но, пройдя всего квартал или два, начинаю чувствовать, что за мной следят. Я замечаю отражение одного и того же человека в стеклах витрин. Даже после того как я перешла на другую сторону. Я ныряю в подворотню, но, судя по всему, мой преследователь поступает так же, потому что, осторожно оглядевшись, не замечаю никого. Поэтому я совершаю неожиданный поступок. Я иду назад.